Андрей В. Кудин

ЧЕРНАЯ МАСТЬ

Черная масть, подобно крысам, неистребима.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I

Поздний вечер. Легкий шум листвы за раскрытым окном. Бледный свет в узкой прихожей и резкий голос жены: «Не уходи» в проеме распахнутых кухонных дверей. Пальцы судорожно завязывают кроссовки.

— Так нужно.

У подъезда застыла «семерка» с затемненными стеклами.

Без номеров.

— В такое время?

Вопрос без ответа. Привычным движением ключи отправляются в боковой карман брюк.

— У тебя семья, дети... Ханя — подонок. Почему именно ты должен с ним ехать?

— Ханя — не подонок. Он друг.

Тихий щелчок замка на входной двери. Изящные женские пальчики раздраженно крутят диск телефона. Серая тень ныряет в машину с затемненными стеклами. Зажигаются фары. Недовольное ворчанье мотора вливается в шум вечернего Киева.

* * *

Другой свет и другая прихожая. Тот же вечер и та же тревога в упрямых чертах лица.

— Я недолго — ты знаешь...

— Я знаю.

Тихий, все понимающий голос. Бездонные голубые глаза, от которых немыслимо оторваться.

— Привет Хане.

Благодарный взгляд. Кивок головы, но глаза уже отведены в сторону.

Снова тихий щелчок двери за спиной. Сколько раз слышал ты его в жизни? Он — та невидимая грань, за которой остаются твои радость и боль, и никогда — равнодушие. Этот тихий щелчок замка на двери.

* * *

Четырехэтажное здание. На окнах решетки, а в окнах свет — во всех до единого. Суетятся офицеры. Бойцы отряда милиции особого назначения не знают, что их ждет впереди, зачем они одевают бронежилеты. Того, кто отдал приказ, нет среди них. Его присутствие угадывается в каждом шаге, в каждом ударе сапог, бегущих по длинному коридору.

Легкие капли дождя упали на черные волосы. Тихая улица — таких в Киеве вы найдете немало. Случайный прохожий ускоряет шаги, пугливо озираясь на длинный ряд автомашин, вокруг которых тес­нятся тени. «Семерка» с затемненными стеклами проносится мимо по извилистой мостовой. Чуть позже появляется из противоположного конца улицы. Гаснут фары. Хлопают дверцы. Улица оживает.

* * *

— Боже мой, как поздно! Я обещала быть дома до десяти...

Быстрый взгляд карих глаз из-под длинных ресниц. Крутится диск телефона.

— А дома, как назло, занято...

— Можешь не торопиться. На улице без труда поймаешь такси, — это голос подруги сквозь облако табачного дыма. — Досмотришь фильм и пойдешь.

Их в комнате двое. На тумбочке под телевизором — родительский видеомагнитофон и несколько видеокассет с зарубежными фильмами. В наши дни о видеомагнитофонах мало кто помнит, а тогда, в конце восьмидесятых, это была большая редкость. Мало кто мог себе позволить дома такую аппаратуру. Разве что очень обеспеченные люди.

На экране телевизора – титры. За окном – глубокая ночь.

* * *

Два ряда автомашин. Между ними — в самом сердце улицы — группа людей остановилась под уличным фонарем, одиноко горящим в ветвях деревьев.

— Что надо?

Капли дождя сброшены с черных волос.

— Ты нырнул не туда, куда следует, Ханя. Твои люди торгуют на моей земле. Если торгуют — пусть платят.

— Кто дал тебе право решать, где я могу, а где нет? Этот город не твой. Убирайся на Кавказ и там дели землю на свою и чужую!

Свет фар. Стоящие на мостовой переходят на тротуар, где раскинули ветви каштаны. Десятки теней, сливаясь в бесформенные пятна, растекаются по стенам домов.

— О чем с ним говорить? Не такие ползали на коленях!

Ханя спокойно перевел взгляд на плотно сбитого борца из охраны Ахмеда. Пожеванные уши, короткий нос, пустые прозрачные глаза. Жалкое подобие человеческой глины.

— Ты хочешь войны? — Голос Ахмеда пропитан металлом. — Ханя, я не меняю решений. Ты еще слишком молод, чтобы путаться у меня под ногами.

* * *

Резкий телефонный звонок: «Лали? Привет. Что делаешь? А-а... Твой не звонил? Я так устала от их ночных разъездов! Скоро должны быть? Да кто его знает... Все время одна. Так я зайду?»

Мелодичный звонок плавно вплетается в тишину прихожей. Стройная брюнетка в коротком халате сбрасывает дверную цепочку. Открывает дверь.

— Здравствуй, Лали.

За спиной лучшей подруги двое незнакомых мужчин.

* * *

Что опаснее — исполинский проспект с сатанинским ревом толпы или неприметные улицы? Тихие улицы расслабляют тишиной. Спокойная речь охлаждает горячую кровь.

— Зачем перебивать друг другу работу? — Вкрадчивый, кошачий голос Высокой Тени справа от Хани.

— Жизнь блатная нелегкая. Мы все это знаем. Если брать по большому счету, то нас всех не так уж и много, а город большой. В нем для каждого место найдется.

Ему и Ахмеду примерно одинаково лет: обоим под сорок. Оба крепко сбиты. Внешне спокойны. Только вот стоят не рядом, а напротив друг друга.

— Пошевелим мозгами, найдем компромисс. Вот увидишь, конфликт исчерпает себя. Кстати, ты что-то говорил о войне. Можешь не сомневаться: победителей в ней не будет. Все проиграют — кто меньше, кто больше... Так что не нужно строить иллюзий.

* * *

Черные волосы рассыпались по белоснежной постели. В глазах безмятежность. Или испуг? Два мужских голоса над ее головой.

Первый — грубый и жесткий:

— Она совсем как ребенок.

Второй — мягкий и усталый:

— Она была конченой тварью.

* * *

Фильм закончился. Видеомагнитофон удивленно мигает, показывая день недели и время. Дома по-прежнему занято.

— Боже, как мне влетит!

Две девушки спускаются по лестнице вниз. Через минуту-другую они, выйдя на улицу, будут ловить такси.

* * *

— Ханя, надеюсь, нам не придется встретиться вновь?

— Кто знает. Одно могу обещать: все будет как нельзя лучше.

Зажигаются фары. В их перекрестных лучах суетятся тени, рассаживаясь по машинам.

— Раздавлю скотину. — Ахмед мягко утонул в спинке кресла.

— Ты видел, как они поджали хвосты? — Услужливо заерзал на заднем сиденье борец.

Бордовая «хонда» выехала на мост Патона.

— Вечером перезвонишь майору, — вскользь бросил Ахмед толстяку за рулем.

— Скажешь «спасибо» за подстраховку. Передашь — я не забыл его просьбу.

* * *

За спиной Хани высокая тень. Тихо играет музыка в салоне машины.

— Ты отправишь нас на два метра под землю значительно раньше, чем того требует дело.

Белобрысый тип — болезненно тощий, с длинными худыми руками, идя на обгон, ненавязчиво выскочил на встречную полосу, чудом увильнув в сторону из-под колес грузовика.

— Имел я в виду такие старания. Сбавь газ, Рахит. Сегодня я на кладбище не тороплюсь.

Стрелка спидометра поползла влево. Высокая тень облегченно вздохнула.

— Как вечер? Ты доволен?

Ханя равнодушно смотрел в окно.

— Не знаю. Еще не знаю...

* * *

Короткий телефонный разговор. Довольный толстяк, заглотнув стопку армянского коньяка, отправляется спать.

Грузный мужчина за кухонным столом. Ему нет и пятидесяти. Выглядит значительно старше. В прихожей небрежно сброшена милицейская форма. Погоны майора. Сигаретный дымок. Движения по-военному уверенны и точны. Подобно сигаретному дыму, животный страх растекается под потолком.

Четырехэтажное здание. На окнах — решетки, за решетками усталые парни сдают оружие, бронежилеты. Сегодня им не пришлось выступить, защищая правопорядок. Они сделают это завтра или (кто знает?) через несколько дней. Законность. Правопорядок. Для большинства из них это и составляет смысл жизни. Марионеткам не дано думать о том, кто дергает за тонкие нити.

* * *

Обычный жилой дом на левом берегу Днепра. Грязный подъезд. Давно немытая лестничная клетка. В свое время Ахмед сделал немало, чтобы по соседству с его квартирой жили друзья, а не просто случайные люди. Поэтому оснований для беспокойства, по крайней мере в собственном доме, у Ахмеда быть не могло. Впрочем, животный инстинкт подсказывал быть настороже. Подойдя к квартире, он не отправил, как обычно, Манюню, жившего этажом выше, а вместе с ним вошел в квартиру. Заглянул в обе комнаты, затем в спальню. Ночник горел, отбрасывая бледный свет на хрустальную вазу с искусственными цветами. Лали спала лицом к стене.

Ахмед включил свет в ванной, на кухне, в туалете. Борец, потирая короткий нос, нетерпеливо ерзал у порога. Временами излишняя подозрительность хозяина его раздражала.

— Что-то не так?

— Завтра поедем на авторынок. Не проспи.

За Манюней хлопнула дверь. Ахмед остановился у входа в спальню. Расстегнул брюки. Что-то неестественное угадывалось в изгибах тела Лали под простыней. Ахмед подошел вплотную к кровати. И вдруг, содрогнувшись, словно от удара электрического разряда огромной мощности, с хрипом повалился назад. Чьи-то руки суетливо подтянули под него полиэтиленовую скатерть, чтобы не запачкать кровью ковер.

Два голоса над головой Ахмеда.

Первый — грубый, жесткий:

— Завидую твоим нервам. Я бы так не смог...

Второй голос — мягкий, усталый:

— В конце разговора Ханя должен был пообещать Ахмеду, что все пройдет как нельзя лучше.

* * *

— Ты себе не представляешь, как мне влетит! — карие глаза обиженно хлопают ресницами.

Девушки безрезультатно пытаются поймать такси. Из-за поворота выскакивает «семерка» с затемненными стеклами. Проносится мимо. Тормозит с диким скрипом. Сдав назад, медленно подкатывает к голосующим.

— Куда, красавицы?

На переднем сиденье брюнет с тонкими чертами лица.

— Никуда, — карие глаза устремлены на дорогу.

— Она в незнакомую машину не садится, — громко поясняет подруга, с интересом рассматривая брюнета. Парень за рулем ухмыльнулся, перехватив ее нескромный взгляд.

— А разве мы не знакомы? Нет? Странно. Как-никак живем в одном городе…

Короткая пауза. Оценивающий взгляд скользнул по ногам девушек. Кивок головой в сторону водителя.

— После ухода из большого спорта мой друг сохранил страсть к большим скоростям. Только и всего. Попадать в аварии — не наш стиль, — голос брюнета вежливый и спокойный. — За короткий промежуток времени мы вас доставим в любую точку земного шара. Или вы сегодня всю ночь стоите под открытым небом?

— Ей на Лесной, — бойкая девушка кивнула в сторону кареглазой подружки.

Задняя дверца услужливо распахнулась. «Ехать или не ехать?» — в воздухе застыл немой вопрос Карих Глаз.

— Езжай, — нарочито громко сказала подруга. — Пусть только попробуют тебя оскорбить! По номерам мы их мигом найдем.

Поколебавшись, Карие Глаза села в машину, едва слышно бросив: «Пока». «Семерка» сорвалась с места. Подруга растерянно посмотрела им вслед: «А номеров-то у них нет...».

* * *

Левый берег Днепра. Уличные фонари разбиты. Впрочем, особой необходимости в них нет. Небо чистое. Ночь светлая. Место тихое - подвыпившие компании редко собираются в этих местах.

С высоты шестого этажа опустились веревки. По ним два мешка беззвучно соскользнули вниз, где их заботливо подхватила серая тень. Следом за ними два силуэта — один за другим — пронеслись в воздухе. Еще мгновение, и веревки упали на землю.

                * * *

Под мостом Метро пост ГАИ. Милиционер остановил машину с затемненными стеклами.

Сквозь открытое окно высунулась длинная худая рука с помятой купюрой.

— Документы?

— Да пошел ты!

«Семерка» сорвалась с места. Милиционер нерешительно повертел в руках деньги. Неторопливо вернулся к патрульной машине.

— Буду я еще со жлобами разговаривать, — уронил Рахит вглубь салона.

Стрелка спидометра поползла вправо.

— Вы со всеми так грубы? — Карие Глаза удобно расположились на заднем сиденье, с любопытством изучая впереди сидящих парней.

— У него было трудное детство, — повернулся к ней брюнет. — С хорошим тоном как-то не сложилось.

— О чем говорить? — Рахит повернул в сторону Лесного массива. — Мусор есть мусор. Не зря их так называют. Ни один уважающий себя человек не наденет эту поганую форму.

— Зря вы так. В милиции, как и везде, работают разные люди.

Длинные — почти до пояса — каштановые волосы, короткая юбка, стройные ноги. Брюнет медленно, едва касаясь, провел ладонью по спинке автомобильного кресла и как бы невзначай обронил:

— Те, кто роется в помойной яме, не могут не впитать ее грязь.

— Мой дом.

Объехав клумбу, «Жигули» остановились у телефонных автоматов.

— Возьмите. — В протянутой руке бережно зажаты деньги.

— Очаровательные пальчики. — Взгляд брюнета скользнул по руке.

— Этим ты не отделаешься, — ухмыльнулся, сплюнув в окно, любитель больших скоростей.                                                                                                                                           

Вместо трех рублей появилось пять. Тонкие губы плотно поджаты.

— Хватит?

— Спрячь свои деньги, — спокойно сказал брюнет. — Лучше оставь телефон.

— Я не даю телефон первому встречному. И вообще, я никогда не знакомлюсь на улице. Возьмите!

Деньги, зажатые между пальцами, повисли в воздухе.

— Тогда давай встретимся, — также спокойно продолжил брюнет, не обращая внимания на деньги в протянутой руке.

— Я занята.

— Весь день?

— До шести.

— Встретимся в семь.

— Где?

— Хочешь — в центре. У входа в метро «Крещатик», к примеру.

— Я могу не прийти.

— Ты всегда так жестока?

— Пока.

Хрупкая фигурка исчезла в тени деревьев. Левая рука Рахита легла на руль.

— Она не придет.

— Придет, — жестко бросил брюнет. — Можешь не сомневаться.

* * *

Улицы города мягко погружаются в ночь. Тишина и покой окружают дома. Весенняя теплота тихо струится сквозь занавески открытого окна по каштановым волосам. Карие глаза обращены к звездам. «Он добрый и очень милый. Только вот немножечко грубый. Жаль, что я больше его не увижу». Медленно опускаются ресницы, унося мысли на крыльях желаний.

* * *

— Я не нужен?

— Нет. Встретимся завтра.

Не дожидаясь лифта, брюнет быстрым шагом поднялся на третий этаж. Остановился на лестничной клетке. Мимо прожужжал металлический шкаф на толстых канатах. Ханя не пользовался лифтом. Ногам он доверял больше, чем грубо сколоченному ящику из металла, у которого, к тому же, есть склонность застревать между этажами в самый неподходящий момент.

В комнате устало звонил телефон. Откуда-то издалека, словно из мрака Преисподней, долетел голос — мягкий, усталый:

— Дело сделано, Ханя. Можешь не волноваться.

Над письменным столом — икона. Сильный, властный взгляд черных глаз встретился с кротким взором Христа.

— Прости меня, Господи...

ГЛАВА II

Лица улиц чем-то похожи на лица дешевых вокзальных проституток. Вроде бы и разные, а по сути... Годы меняют облик улиц подобно тому, как изменяют облик людей. Может быть, Крещатик, сердце Украины, и превратится когда-нибудь в улицу-сад, какой ее изображают на рекламных проспектах. По крайней мере, в мае 1990 года Крещатик мало походил на тихое, живописное место. То, что за день не успевало перевариться в исполинском желудке четырехмиллионного города, с наступлением сумерек отрыгивалось на его мостовые.

* * *

Шесть ударов электронного колокола гулким эхом проплыли над центральной частью города. Ханя неторопливо вылез из машины, лениво огляделся по сторонам. В руках — цветы.

* * *

Двое богато одетых парня из окружения Ахмеда подходили к метро «Крещатик» со стороны центрального гастронома.

— Смотри — Ханя!

Второй, замедлив шаг, перебросил сумку на правое плечо. Внутри обиженно зазвенели бутылки с водкой.

— Действительно. Один, с цветами...

— Может, на похороны?

Второй засмеялся.

— Любопытно, кого он встречает?

Карие Глаза выпорхнула из дверей метрополитена. Стройная фигурка в короткой юбке и плотно облегающей тело блузке изящно и легко шла на высоких каблуках к широкоплечему парню в черной рубашке. Второй тупо уставился на ее ноги. Первый вздохнул:

— Малолетка. Лет семнадцать, не больше…

— М да...

— Я бы от нее тоже не отказался...

— М да...

* * *

Милая улыбка. Лукавый взгляд.

— Привет. Я не опоздала? Ой, это мне? — Маленький носик окунулся в белые розы. — Вообще-то я не думала, что приду...

Девушка взяла парня под руку, и они медленно зашагали по Крещатику. Две пары глаз смотрят им вслед.

— Смотри.

В лучах вечернего майского солнца длинная тень прочертила основание дома.

— Ты говорил: «Он один».

Сумка с водкой зазвенела по направлению к входу в метро.

* * *

— Извините. Разрешите украсть нашего юного друга?

Бар. Узкое, душное помещение. Тихая музыка. Над столиком склонился Высокая Тень.

— Прости, я сейчас...

Карие Глаза смотрит на сорокалетнего мужчину, позвавшего ее парня. Серый свитер грубой вязки. Джинсы. Белые кроссовки. Быстрый взгляд маленьких глаз из-под густых пшеничных бровей.

Ханя вернулся за столик.

— У тебя так много друзей.

— Друзей много никогда не бывает.

Легкий звон соприкасающихся бокалов.

— Хочешь меня споить?

— Бутылкой шампанского?

Смех.

— Ты даже не сказал, как твое имя?

— Неужели? Я ужасно застенчив.

— Ужасно застенчивого человека как-то зовут?

— Олег.

— А я — Виолетта.

— Очень красивое, очень длинное имя. Как тебя звали в детстве?

— Точно так же, как и сейчас. Только без первого слога — Летточка, Летта.

* * *

Параллельно линии скоростного трамвая ехала черная «Волга». Коротышка нервно ерзал на заднем сиденье.

— Ты уверен, что из-за этой суки у нас не будет хлопот?

Сука — это двадцатилетняя студентка института народного хозяйства, перекрашенная в блондинку. Ее услугами пользовались и те, кто сейчас в черной «Волге», и те, к кому они едут.

* * *

Летта рассеянно посмотрела на часы.

— Ты торопишься?

— С чего ты взял?

— Твой взгляд...

— Это привычка.

Пальцы девушки робко коснулись руки собеседника.

* * *

При виде Высокой Тени лицо хозяина квартиры расплылось, обнажив неровные зубы. За спиной, громко шаркая ногами по полу, сопел Коротышка.

— Пунктуальность — черта деловых людей.

Гость в сером свитере плюхнулся на диван, без видимого интереса пробежав глазами по квартире.

Низкие потолки. Смежные комнаты. На стене — персидский ковер. Булавкой прикреплена «Декларация о правах человека», вырезанная из газеты. Взгляд остановился на хозяине хаты — самоуверенном очкарике лет тридцати.

— Ты не один?

Очкарик ухмыльнулся.

— Совершенно случайно зашли одноклассники.

Из кухни выкатились кубоподобные «слоники». Неповоротливые, но большие. Достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться: одноклассниками в силу разницы в возрасте они ну никак быть не могли. Коротышка засопел еще громче.

— Просто так зашли — пивка попить... Ребята свои. При них можно вести разговор.

— Ты разрешаешь? — Как-то странно спросил человек в свитере. — Тогда показывай.

— Деньги?

— Как же без них?

Из-за спины вынырнула синяя папка.

— Да-да, конечно... — Засуетился очкарик, перемещаясь из комнаты в комнату. «Одноклассники» сонно опустились в кресло напротив дивана.

— Наша общая подруга не посмела бы посоветовать мне ненадежных людей. К слову, вы давно с ней знакомы?

Высокая Тень понимающе развел руками:

— До того, как она перекрасилась в блондинку, ее рожа нравилась мне несколько больше.

Очкарик хихикнул:

— Да? Ну сейчас тоже неплохо... Вот — все одиннадцать штук. К каждому по тридцать патронов.

На полу лежали новенькие револьверы. Высокая тень склонился над ними. «Всего их должно быть двенадцать. Выходит, у одного из троих в кармане заряженный ствол. Скорее всего, у тех двоих. Очкарик чересчур труслив. Он не то что стрелять — пугнуть толком-то никого не сумеет».

— Дерьмо я бы не вез.

— Трудно на таможне?

— Для хороших людей не существует таможни.

— Надо бы выехать в лес или за город: проверить товар.

Улыбки исчезли. В голосе — осколки металла.

— Оружие в прекрасном состоянии. Можно сказать, прямо из магазина. В этом легко убедиться. Или вы покупаете, или мы отдаем товар другим клиентам. Ни в лес, ни за город никто не поедет.

Коротышка перестал сопеть. На лбу выступили капельки пота. Неподвижно застыли зрачки маленьких глаз.

— Нет так нет. В этом действительно не просматривается необходимость. Сколько с нас?

Очкарик униженно понизил голос:

— Как договаривались — одиннадцать по две триста. Итого — двадцать пять тысяч триста рублей.

— Не мешало бы скостить до двадцати пяти — для облегчения счета и укрепления дружбы.

— Разве что ради дружбы...

Из папки вынырнула пачка денег в банковской упаковке.

В креслах заметно расслабились «одноклассники». Вслед за деньгами в руке бог весть откуда появился маленький черный предмет со снятым предохранителем. Указательный палец лег на курок.

— Стой тихо. Девять грамм свинца имеют свойство успокаивать слишком нервных людей.

Смахнув со лба пот, Коротышка сгреб оружие в спортивную сумку. У хозяина квартиры запотели стекла очков. «Одноклассники» удивленно заморгали глазами. Выскочив на лестничную клетку, Коротышка со всех ног бросился по лестнице вниз. «Не дергайся, падло», — по-дружески прохрипел из-за спины, прямо в ухо, Высокая Тень. Быстрым шагом они вышли из подъезда.                                                                                                                           

Негромко заурчал мотор черной «Волги».

Минуло пять минут, десять... Ничто не нарушало мирный покой тихой, неприметной улицы, подобных которой в Киеве — сотни.

* * *

Человек в сером свитере склонился над столиком в баре.

— Отдыхаем?

Ханя вопросительно поднял глаза.

— Скоро будем идти. Ты останешься?

— Здесь нечего делать.

— Идем? — Вопрос к девушке. Карие глаза утвердительно хлопают ресницами. Ханя поднимается вслед за ней. Незаметно отстает на полшага. Слева - высокая тень.

— Что скажешь?

— Никто не шевельнулся.

— Перезвонишь.

Клочок бумаги с записанным телефоном перекочевал из кармана Хани к человеку в сером свитере.

— За двадцать отдашь товар. Затем найдешь Фиксу. Мои двадцать пять процентов переведешь в зелень из расчета один к пятнадцати.

— Согласится?

— Куда денется.

— Когда встретимся?

— Я найду тебя сам.

Высокая тень растворяется за спиной.

* * *

— Олег, смотри, кажется, твой друг тебя ждет.

Рахит скучал у машины.

— Нам повезло. Юра подбросит нас на Лесной.

— Почему на Лесной? — Маленькие губки капризно поджаты.

Ханя посмотрел на часы. Половина одиннадцатого вечера.

— От родителей тебе не влетит?

— Родители не вмешиваются в мою жизнь.

Олег улыбнулся. Легкий, незаметный кивок головы. Машина направилась в сторону Оболони.

* * *

Стоя в прихожей, Виолетта с любопытством рассматривала обстановку квартиры.

— Не представляла, что существуют квартиры с такой удобной планировкой.

Ханя снял с девушки обувь.

— Это бывшая трехкомнатная квартира. Три комнаты мне ни к чему, потому как живу один. Друзья помогли сделать ремонт. Переделали в двухкомнатную. Так просторнее…

— Я не слышала, что такое разрешается делать.

— Мы не спрашивали разрешений.

— Можно войти?

— Конечно. Кофе или вино?

— Кофе.

Виолетта вошла в комнату. На полу — огромный, толстый ковер. Дубовый письменный стол со множеством ящиков. Над столом — икона.

— У тебя столько книг!

Книжные шкафы простираются от пола до потолка. Ханя поставил поднос на письменный стол.

— Книги, как люди — с ними можно разговаривать, спорить, но они лучше людей. — Ханя сел на ковер. — В книгах зачастую отражена лучшая часть человеческого естества, худшая остается в телах.

Девушка осторожно опустилась на колени рядом с парнем.

— Ты не любишь людей?

— Что значит «любить»? Слишком много животных блуждает по улицам городов.

— Животных? Не понимаю...

Ханя задумался:

— Представь — ты идешь по улице, всем вежливо уступаешь дорогу. Однако рано или поздно кто-то грубо толкает тебя плечом в спину. Просто так. Только за то, что ты идешь по той же улице, что и он. Что тогда? Униженно отойти в сторону, уступая дорогу?

— Ты сильный человек. У тебя достаточно великодушия, чтобы простить.

Ханя нежно коснулся пальцами тонких бровей. Медленно раздвинул кончиком языка горячие губы... Виолетта вздрогнула, почувствовав под одеждой прикосновение рук. Волна наслаждения, сродни безумию, охватила ее. Прижимая к груди голову парня, Виолетта опустилась на спину, согнув ноги в коленях. Тихий, сладостный стон. Разбросанная в беспорядке одежда.

За окном — безоблачная, бездонная глубина ночного неба. Внизу — пугающая тишина усталого города.

          ГЛАВА III

Взгляд упал на часы. Семь утра. Широкая старинная кровать. В углу огромный массивный шкаф, очевидно, с одеждой. От мысли о встрече с родителями становилось не по себе. Впервые в жизни Виолетта осталась ночевать в чужом доме.

Сев на край кровати, девушка опустила ноги на мягкий, пушистый ковер. В зеркале отразились роскошные каштановые волосы, гибкое стройное тело, тысячи складок смятых простынь. Виолетта на цыпочках вышла в коридор, заглянула в соседнюю комнату. За письменным столом в темно-красной клетчатой рубашке сидел Ханя, что-то быстро записывая на листе бумаги. Через каждые две-три минуты звонил телефон. Несколько коротких фраз. Тишина. Снова звонок:

— Слушаю. Да. Все на месте? Когда? Записывай телефон...

Вновь тишина.

Виолетта тихо подошла сзади, мягко обвила руками сильные плечи.                               

Ханя обернулся всем телом, притянул к себе, с наслаждением целуя ее влажные, горячие губы.

— Олег, родители меня выгонят из дома. Что мне делать тогда?

— Я сниму для тебя квартиру.

— К себе не возьмешь?

— Я буду приезжать к тебе каждый день.

— Все-то ты врешь. Я тебе надоем, и ты меня бросишь.

— Глупая...

В ответ — громкий вздох.

— Мне нужно домой.

— Машина под домом.

— Охотно верю. Ты готов сделать все, лишь бы избавиться от меня поскорее!

Виолетта отправилась в душ.

* * *

Восемь утра. Девушка выпорхнула из подъезда. Следом за ней, засунув руки в карманы черных джинсов, шел Ханя. Бледное весеннее солнце спряталось за облака, бросая тусклые блики на темные окна домов. Виолетта остановилась.

— А этот откуда?

В «Жигулях» с затемненными стеклами дремал Рахит.

— Машина все время ждала тебя у подъезда.

— Я думала, ты пошутил. Юра что, нас всю ночь караулил?

— Привет! — Любитель больших скоростей расплылся в улыбке. — Как вам погодка? Неплохой сегодня будет денек, а?

* * *

Восемь утра. Крым. Двухместный номер в гостинице «Ялта».

Два голоса в комнате.

Первый — грубый и жесткий:

— Если бы ты знал, как мне плохо!

Второй голос — мягкий и усталый:

— Отчего тебе может быть хорошо? От водки, какой ты нажирался весь вечер, или от сосок, каким ты до утра изливал свою душу? Возьми себя в руки. Иначе будет беда.

* * *

Девять часов тридцать минут. Киев. Немой упрек в усталых глазах отца. Бессонная ночь, высохшие слезы на лице матери. Опустив голову, Виолетта молча прошла к себе в комнату.

* * *

Десять утра. В кафе появились первые признаки жизни. Судя по легкому запаху, в полуподвале что-то варилось, жарилось и раскладывалось по тарелкам. Напротив кафе, на переднем сиденье черной «Волги» громко засопел и заерзал Коротышка.

— Гоша! Он!

В дальнем конце улицы нарисовался сонный шкаф с поломанными ушами.

— Сколько раз тебя учить: не ори. Он так он.

Высокая тень неторопливо направилась навстречу борцу. При виде сорокалетнего Гоши в сером вязаном свитере стокилограммовый мешок по-звериному втянул через ноздри воздух, завертел головой, остановился. По улице медленно прозвенел трамвай, прохожие промелькнули в витринах магазинов. Обычная улица в обычный день.

Из ближайшей подворотни вырулили два щуплых мальчика в школьной форме. Проходя мимо гиганта, один из них неожиданно остановился и со всей силы опустил стальную трубу на затылок борца. Удар оказался не точным, но сильным. Захрипев, парень схватился руками за голову и резко обернулся назад. Второй школьник осторожно забежал с другой стороны и прицелился тщательнее. Из расплющенного носа струями брызнула кровь.

— Хулиганы! Милиция! — Ни с того ни с сего заорала бабка с пуделем, увидев, как представители учащейся молодежи избивают спортсмена.

— Скорую! — Это уже интеллигент в дешевом костюме черниговского пошива вписался в толпу зевак вокруг распластанного на асфальте борца.

Высокий сорокалетний мужчина в сером свитере присел на корточки рядом с парнем. Маленькие глазки под бровями пшеничного цвета пересеклись с тусклыми от боли глазами борца.

— Вот как бывает — живешь, дышишь кислородом, ходишь то туда, то сюда, и вдруг на людной улице тебя отправляют лечиться за твою же зарплату. В следующий раз наверняка убьют, если высунешь нос дальше собственной кухни.

На удивление быстро приехали люди в белых ха­латах. Толпа зевак все увеличивалась, но среди них уже не было мужчины в сером вязаном свитере.

* * *

Десять часов пятнадцать минут. Кафе. Полуподвал. Недовольное лицо не то официантки, не то шлюхи:

— Мы не работаем!

Перед ней низкорослый крепыш в белой футболке с американским флагом и надписью: «Перестройка».

— Мы не кушать пришли.

— Где Сеня? — спросил, заходя в зал, мужчина в сером вязаном свитере.

— Семен Давыдович! К вам! — истерически пискнула девица, заглянув в подсобку.

Седовласый, солидный еврей с не менее солидным брюхом не заставил себя долго ждать.

— Что вам угодно? — Неприязненный высокомерный тон.

— Научить тебя вежливо разговаривать с посетителями. Накрывай на стол, падло, если не хочешь, чтобы я объяснял очевидные вещи на голодный желудок.

Семен Давыдович, смахнув капельки пота со лба, поспешил к телефонному аппарату. Судорожно набрал хорошо знакомый номер. Раз, другой... Телефон Ахмеда молчал.

* * *

Два часа дня. Завод «Большевик». Неподалеку метро. На оживленном участке улицы группа молодых людей играла в «наперстки». Нехитрое развлечение: угадаешь, под каким колпачком шарик, деньги твои, не угадаешь — уйдешь с печалью в глазах и без копейки денег. Смысл игры в том, что проигрывают посторонние, а выигрывают только свои — человек семь.

Наперсточники издалека заметили парня в темно-красной клетчатой рубашке. Высокий, как каланча, блондин склонился над вертящим наперстки аварцем.

— Хасан, Ханя идет сюда.

— Пусть идет.

Игра продолжалась. Очередной игрок из числа случайных прохожих отправился домой без золотого обручального кольца. Ханя остановился возле пожилой женщины с хозяйственной сумкой. Трое наперсточников лет двадцати зашли ему за спину, демонстративно скрестив на груди руки. Минута, вторая, третья... Аварец резко остановился. Колпачки замерли. Черный шарик лениво катился по картонной доске.

— Чего уставился, как суслик на наживу? — Жесткий голос знающего себе цену человека. Грубые черты лица.

Две пары черных глаз встретились под любопытными взглядами зевак и прохожих.

— Если я суслик, то кто тогда ты?

Толпа умолкла.

— Я тот, кто сусликов давит, — отчеканил Хасан.

— Вали отсюда. — Голос блондина из-за спины.

Ханя доброжелательно улыбнулся:

— Ты ведь знаешь, я никогда не спорю с теми, кто сильнее меня, — и спокойно вышел из толпы.

— Догнать? — Вопрос в глазах блондина.

Хасан молчал. Шагов за сорок Ханю ждал изящный шатен в белоснежной рубашке.

— Владик, звери, специализирующиеся на давке сусликов, нам нужны?

Три или четыре машины подъехали к тротуару.

— Хищники, что ли?

Окурок полетел в ближайшую урну.

— Похоже на то.

— По эту или по ту сторону баррикад?

— По ту.

— Я думаю, нет.

— Как они это поймут?

— Проще простого.

Резкая команда сиплым голосом. Из подъехавших машин выскочили крепкие парни с палками и цепями. Крик. Кто-то, споткнувшись, упал. Толпа зевак рассеялась во мгновение ока. Один из наперсточников пустился наутек. Высокого, как каланча, блондина подхватили за волосы, опустив лицом об колено. Упираясь руками о бровку тротуара, аварец отхаркивал зубы с плотными сгустками крови. Воздух со свистом разрезала цепь, опустившись на сломанные ребра.

Короткая, жесткая драка закончилась так же внезапно, как и началась. Нападавшие, подобрав палки и цепи, спокойно сели в машины. К избитым наперсточникам подъехал милицейский «бобик». Блюстители порядка, завернув за спину руки, потащили незадачливых игроков в ближайшее отделение милиции.

* * *

На лицах операторов и хозяина видеосалона особой радости написано не было. Привязанные к стульям в дальнем углу видеозала, они громко сопели, облитые с ног до головы бензином, и мрачно наблюдали, как посетитель с разукрашенной татуировкой грудью, выглядывающей из-под полосатой тенниски, скрупулезно поливает из канистры телевизоры, видеоаппаратуру, стены... Его приятель с рисунком из «Плейбоя» на левой руке поигрывал новеньким шестизарядным револьвером, подсказывая напарнику, на что еще следовало, по его мнению, направить свой взгляд.

— Лютики не забудь.

Лютики — это вазоны с фиалками, кактусами и горшок с пальмой. Канистра опустела. Посетители направились к выходу.

—Завтра зайдем, — вместо прощания обронил тот, кто был тенниске.

— Ближе к ужину, — добавил тот, у кого был рисунок из «Плейбоя».

— Если денег не будет — бросим спичку.

* * *

Изящный шатен смахнул пыль с белоснежной рубашки. Машина неслась по проспекту Победы.

— Классно сработано, а?

— Что здесь классного? Не всех накрыли.

Презрительно скривился Ханя. Шатен нахмурился.

— Ханя, что дальше?

— К центральному универмагу, к кинотеатру «Аврора», прокатимся по всем точкам Ахмеда.

* * *

Разбитые лица, крик в толпе, разбросанные по асфальту и раздавленные колпачки — разные части города, разное время, разные люди. Одно и то же повторяется снова и снова. Машины, срываясь с места, уносятся прочь. Несколько парней остаются лежать на асфальте.

Только в одном месте не было драки — возле универсама на проспекте Корнейчука. Лысоватый мужичок лет тридцати пяти бросил наперстки и первым кинулся навстречу Хане.

— Владик, постой! Дай Олежке сказать пару слов.

Шатен предусмотрительно преградил путь. В кулаке — кастет.

Ханя вышел из машины.

— Пусти его.

Плешивый потешно засеменил, описав полукруг возле Владика.

— Олежка, я согласен со всем... Вот возьми... — В протянутой руке стопка денег, золотая цепочка, несколько колец. — Вся выручка за сегодня.

Ханя взял деньги. Тут же вернул обратно.

— Всем плешивым везет, как тебе? Неплохой заработок за неполный рабочий день...

Странная блуждающая улыбка. Пристальный взгляд черных глаз. Пауза, тянувшаяся слишком уж долго.

— Ахмеду ты отдавал половину. Мне будешь отдавать треть. Разве такой расклад не выгоден всем? Захочешь что-либо изменить — потеряешь все, начиная со здоровья... Уходим!

Владик спрятал кастет в карман брюк.

— Сообразительный оказался, — бросил через плечо, когда отъехали от универсама.

Плешивый все еще стоял у обочины, провожая их взглядом.

— Чутье отменное, — заметил Ханя.

— Сколько раз он нас видел и только сегодня чинился, как собака к ногам, словно все знал наперед. Видно, не зря свое отсидел.

— Не зря, — согласился шатен.

— На сегодня достаточно.

Увесистая пачка денег легла между сиденьями.

— Поужинаете в «Динамо» — там поспокойнее. Да и мусора все свои.

— Ханя, ты с нами?

— Нет. В «Киеве» встретиться кое с кем надо.

Сзади поигрывал цепью Вова Барановский — боксер-тяжеловес из Донецка.

— Ханя, мне с тобой?

— Отдохнешь сегодня со всеми.

* * *

Плешивый пересчитал деньги, с досадой сплюнув под ноги.

— Зря ты им отдал. Мы бы...

Плешивый зло поднял глаза на рыжего игрока:

— Заткнись, сыкун. Раньше надо было язык из жопы вытаскивать. Нынче все умными стали, а чуть что — в кусты.

После паузы:

— На сегодня все. Расходимся. Не та масть пошла.

* * *

Вова Барановский был доволен. Воспоминания о событиях дня приятно пощипывали нервы, да и спиртное уже успело как следует всосаться в кровь. Разноцветные огоньки весело переливались над головой. Музыканты со скучающим видом насиловали инструменты, а седеющий вокалист задушевно пел о пробуждении первого светлого чувства. Публика отдыхала после напряженного трудового дня.

— Жарко, — томно простонала блондинка под тяжестью Вовы, сдавившего ее в медленном танце. — Полжизни за глоток свежего воздуха...

Боксер из Донецка послушно поплелся за белокурыми волосами по направлению к выходу. Владик в широко распахнутой белоснежной рубашке, пожалуй, наиболее трезвый из всего коллектива, по достоинству оценил ее безумно короткую юбку.

Спустившись по лестнице вниз, они вышли на площадку перед центральным входом. Прохлада вечера приятно освежила разгоряченные танцем лица.

— Покурим?

Щелчок зажигалки. Дымок сигарет. Тупо уставившись на идеально чистую кожу бедер, отливавшую матовой белизной, парень, незаметно для самого себя, медленно шел вслед за подружкой в укромное темное место за углом здания.

— Почему я тебя не знал раньше?

Боксер крепко притянул девушку к себе. Блондинка ловко вывернулась. С тихим смехом отскочила в сторону.

— Потому что она не спит с такими козлами, как ты. — Из вечерних сумерек вынырнула невысокая широкоплечая фигура. — Рассказывай, как порезвился сегодня.

Вова смотрел сверху вниз на Манюню, не в силах выдавить из себя ни слова. Только чувствовал, как рубашка прилипла к спине от холодного пота. Владик, десяток друзей, знакомые менты, готовые в любой момент закрыть глаза или, наоборот, вмешаться, — все осталось за какой-то гранью, чертой. Была только одна реальность — пустые, прозрачные глаза, с презрением и злобой сверлящие мозг, пожеванные уши, короткий нос. Где-то рядом — он не увидел, но отчетливо почувствовал — в сумерках мелькнули серые тени.

— Что с Ахмедом?

     Боксер-тяжеловес с трудом проглотил слюну.

— Не знаю. Клянусь! Владик сказал, что он никому больше не будет мешать.

— Понятно. До твоего Владика черед тоже дойдет. Где Ханя?

— У «Киева» вышел. С кем-то встречается.

— Не врешь?

— Да я... — и осекся.

— Что ж, пока отдыхай. Еще встретимся. И очень скоро.

Владик сразу почувствовал: Барановский не в норме. Слишком уж с кислой физиономией тот вернулся. Подобное выражение лица шатен как-то видел, лет пять назад, в лагере. Тогда, в канун Нового года, несколько жуликов изнасиловали бывшего директора универмага. После всего тот точно так же — молча, не поднимая глаз — зашел в барак и сел на краешек табурета.

— Куда блондинку дел?

Рука Владика легла на плечо боксера.

— Да ну ее...

— Правильно, мы получше найдем.

«Сказать — не сказать? — вертелась мысль в голове. — Все равно поздно. Они уже в «Киеве». Если свои узнают, что сдал Ханю... Могут и не узнать. Эх, был бы я там внизу не один...»

Налив полфужера водки, Барановский заглотнул ее по частям, запивая остатками фанты.

* * *

— Здесь никого нет! Сука!

Манюня равнодушно слушал, облокотившись о капот машины. Рядом курила блондинка.

— Я думаю так: Баран сказал правду. Ханя действительно вышел здесь. Это лисица хитрая.

— Знает, чего боится.

— Знает... Ну ничего, мир тесен.

* * *

Ханя задумчиво листал блокнот, ужиная за столиком в ресторане гостиницы «Киев». Он был один. Знакомый официант подсадил его к шумной компании неопределенного среднего возраста, отмечавшей чей-то очередной юбилей. В тот момент, когда люди Ахмеда вошли в зал, компания шумно поднялась с мест, дабы с бокалами в руках выслушать пространный тост за долгие лета юбиляра. Ханя был единственным, кто не встал: его это не касалось. Впрочем, никто и не обращал внимания на задумчивого парня в конце стола. Таким образом, между охотниками и добычей образовалась живая стена. Когда компания села, нежеланные гости уже спускались по лестнице к выходу. Ханю спасла случайность. Сегодня ему повезло.

ГЛАВА IV

Виолетта сидела на кровати, обхватив колени руками. Устремив взгляд в прозрачную дымку бледно-розовых облаков, пронзенных лучами заката, девушка ждала телефонного звонка. «Олег, прошу, не бросай меня вот так — как ненужную игрушку, с которой поиграли, а наутро забыли... Мне никогда не было так хорошо, как с тобой. Почему ты молчишь? Я дам тебе все, что ты пожелаешь... Олег!» Телефон молчал. «Без тебя тяжело...»

Спокойный, тихий ребенок, каким Летту считали родители, неожиданно вышел из повиновения, на глазах превратившись в пылкую, страстную женщину, готовую пойти на все во имя нескольких часов счастья. Не столько девушка, сколько ее родители не знали как себя вести. Подобно большинству матерей и отцов, они понимали, что такая ситуация рано или поздно произойдет, но когда она возникла, они оказались совершенно беспомощны перед собственным ребенком. Виолетта чья-то любовница? Их Летта в постели с мужчиной? Такая мысль просто не укладывалась в голове!

Напряженная тишина повисла в квартире. Члены семьи практически не разговаривали друг с другом. Старший брат Виолетты — флегматичное создание необъятных размеров — потихоньку посмеивался, наблюдая за шоковым состоянием родителей и апатичным настроением сестры. Он был единственным, кого это все забавляло.

«Он не позвонит и не придет. Меня бросили». Свинцовые клещи тоски сдавили плечи. Привычным движением Виолетта отбросила назад каштановые волосы. Облокотившись о подоконник, выглянула в распахнутое окно. Одиночество порождало отчаяние.

* * *

Обстановка Гошиной квартиры убеждала сразу: здесь живет холостяк, к тому же редко бывающий дома. Облезлые обои с трудом прикрывал ковер времен юности Гошиной бабушки. Над низким диваном с отбитыми ножками криво болтался вымпел с профилем Ленина и надписью «Образцовое рабочее место». В книжном шкафу книг было мало, зато полно всевозможных и зачастую ненужных мелочей. Таких как кривые гвозди, окурки, затасканный бюстгальтер, «Капитал» Маркса и прочее барахло. Фотографии на стенах рассказывали о Гошином детстве, а вырезка из газеты, начинающаяся со слов «Объявлен розыск...» и аккуратно приколотая булавками к обоям, лаконично повествовала о юности владельца квартиры.

Ханя, вполуха слушая монолог Гоши, изредка прерываемый фразами Коротышки, с сожалением смотрел на новенький видеомагнитофон. Стоящие на крышке бутылки из-под пива и несколько мутных пятен явно не украшали творение японской фирмы «Сони».

Дверной звонок запищал резко и неожиданно.

— Кто это?

Коротышка засопел, а значит, заволновался. Гоша по-кошачьи метнулся в прихожую. Ханя, как бы невзначай, прислонился к дверному косяку.

— Там кто? — поинтересовался Гоша, набрасывая на дверь двойную цепочку.

— Мне Гошу, — донеслось из-за двери.

— Минутку. Сейчас открою.

Гоша нырнул под диван и вскоре вернулся к двери с гранатой в руке. Щелкнул замок. На лестничной клетке стоял кудрявый тип в джинсовой куртке.

— Гоша, слава богу, ты дома.

— Один?

— Что один?

— Ты один?

— Я? Да, конечно. Что, я не понимаю?

Гоша сбросил цепочку. Кудрявый ввалился в прихожую.

— Только вы с Ханей можете нас спасти.

— Хм... Кто бы мог подумать.

— Мы тут... — Кудрявый осекся при виде гранаты.

— Это для незванных гостей, — успокоил Гоша. Маленькие глазки по-отечески улыбнулись из-под пшеничных бровей.

— Рассказывай, — сказал хозяин, небрежно опуская гранату в ящик для обуви.

Граната с глухим стуком ударилась о дно. Кудрявый поморщился.

— Ты знаешь — мы старались жить, никому не мешая, — начал Кудрявый, расстегивая джинсовую куртку. — Спокойно зарабатываем деньги...

— Хорошие деньги? — вставил Гоша.

— Ну... Как когда, — замялся Кудрявый.

— Спокойно зарабатывать хорошие деньги не получается, — задумчиво сделал вывод хозяин квартиры.

— Гоша, тут дело серьезное. Завалили к нам, в видеосалон, два подонка, поставили под стволы, облили бензином. Обещали сжечь.

— Значит, сожгут, раз обещали.

Кудрявый вспотел:

— Надо что-то делать. Не к мусорам ведь бежать.

— Верно. Мусарня здесь не поможет. Дебилы редко кому помогают. Они больше о своих желудках будут думать, а не о твоей безопасности. Но ты и нас пойми — деньги твои, а нам лезть под пули какой резон?

— Гоша, я умею быть благодарным!

— Надеюсь, ты понимаешь, что деньги как таковые вряд ли заинтересуют наших друзей.

— Падайте в долю — и процент от прибыли ваш.

Гоша устало вздохнул:

— Ладно, подъедем. Разберемся, кто там тебе кислород перекрыл, а сейчас давай — топай. В комнату я тебя пригласить не могу: девочки в койке. Заждались меня, наверное.

— Полюбляешь сразу с двумя? — кисло ухмыльнулся Кудрявый.

— Или с тремя. Здоровье пока позволяет.

Глухо сомкнулись ладони.

— Подъедем.

— Жду.

Хлопнула дверь. Довольный Гоша вернулся в комнату.

— Все четко. Пацаны им здорово дали просраться. Теперь мы их будем от нас охранять.

Лицо Коротышки выражало полное удовлетворение мирской суетой.

— Твой адрес раньше он знал? — Спокойное лицо Хани. Насмешливый взгляд.

— Нет... — Гоша от неожиданности замер в дверях. — Откуда?

Громко засопел Коротышка. Ханя поменял кассету в магнитофоне. Хриплый голос. Испанские напевы. Странная музыка. Интересно, откуда эта кассета появилась в Гошиной берлоге?

— Хорошего мало. Если нашел он, то рано или поздно другие тоже найдут.

* * *

Среди бесчисленного множества приемов, с помощью которых одни люди управляют другими, наиболее действенными являются два: угроза здоровью и обещание материальных благ. Другими словами, для того чтобы заставить некую абстрактную личность что-либо сделать (или не сделать), следует предложить, желательно в доступной и понятной форме, определенную сумму денег или ряд услуг, сулящих выгоду. Как показывает практика, большинство людей готово за материальные блага продать все и вся. Главное, вовремя подсказать им хоть какое-то моральное оправдание их поступку. Правда, бывают случаи, когда этот прием либо не действует, либо просто жаль тратить деньги. Тогда человека ставят перед выбором: или соглашайся и живи, или отправляйся на близлежащее кладбище. Надежный, веками проверенный способ. Ну а дальше все зависит от того, насколько серьезен вопрос и какие именно люди им занимаются. Как правило, трупы появляются в двух случаях: когда в деле замешаны тупорылые болваны, настойчиво ищущие дорогу в тюрьму, или профессионалы, хладнокровно взвесившие все «за» и «против».

Противников Хани отличала патологическая наглость, порожденная хронической безнаказанностью, но все они были трусливы, когда им прижимали хвосты. В частности, Манюня никогда не был смелым человеком. Однако в силу его ограниченности и мыслительной заторможенности чувство страха приходило к нему намного позже, чем к нормальному человеку. Чаще всего оно проявлялось уже после того, как конфликт был исчерпан. Тем не менее случай с Ахмедом шокировал борца. Исчезновение хозяина недвусмысленно связывали с именем Олега Ханина, известного среди блатных как Ханя. Никто не предполагал, что Ахмед или Ханя способны пойти на крайность, а после нее столь откровенно нагло атаковать соперника. Основная масса «сподвижников» Ахмеда разбежалась сразу, остальные выжидали. Возле Манюни остались Хасан и несколько верных друзей Ахмеда.

Ханя скрупулезно следил за тем, чтобы соперники были лишены источников наживы. К примеру, «наперстки» крутили по-прежнему, но вершок забирал теперь Ханя, а не Ахмед. Кооперативы, дававшие стабильный доход, один за другим переходили опять-таки под Ханю. Делалось это часто следующим образом. К председателю кооператива приезжали несколько уголовников и называли сумму, которую тот не мог заплатить. В противном случае обещали зарезать. После отъезда незванных гостей к владельцу заведения подходил «хороший знакомый», «совершенно случайно» оказавшийся поблизости, и рекомендовал обратиться к Хане. Олег, естественно, не отказывал. Причем приезжал на выручку абсолютно бесплатно, так сказать, из «добрых чувств». Затем вновь появлялся «хороший знакомый» и забрасывал в головы кооператоров следующую мысль: «Ребята приехали помочь только потому, что хорошо относятся к вам, но каждый раз только из альтруизма головы подставлять никто не станет. Поэтому есть смысл взять ребят в долю и спать спокойно». Здесь называлась уже более реальная цифра. Оставалось только одно — согласиться. Мало того, подобно Кудрявому, они сами шли к Хане, прося, чтобы тот взял над ними шефство.

Время от времени возникали проблемы. Некоторые сомневались, нужны ли им такое шефство и такая охрана. В этом варианте ситуация повторялась с более серьезными последствиями. Выбирать не приходилось. Дело процветало.

Существовали различные методы изъятия прибыли — от наиболее изощренных (когда деньги проходили сквозь запутанный лабиринт рук и бумаг, да так, что многие не понимали, кому они платят) до простых и грубых, к каким прибег Ханя после исчезновения Ахмеда.

Не ограничившись тем, что перекрыл источники дохода, Ханя на деле показал, что для него не существует ограничений. Каких бы то ни было. В блатном мире ежедневно кого-то угрожают убить, разрезать на части, вывести в лес. Это как бы часть «хорошего тона». Однако в жизнь угрозы воплощаются нечасто. Как правило, компромиссные решения находят всегда.

Ханя не угрожал. Он делал то, что считал для себя полезным и нужным. Мнение окружающих существовало лишь для того, чтобы более верно откорректировать свои собственные выводы, но никоим образом не могло изменить ход его мыслей. Зная об этом, и Манюня, и Хасан не сомневались: пока Ханя не выбьет их команду из Киева, он пойдет на все.

Для Манюни, вставшего на место Ахмеда, не оставалось другого пути, кроме как уехать из Киева. Вместе с тем все понимали две вещи. Первая: Манюня способен зарабатывать деньги только так, как он это делал с Ахмедом. Вторая: только в Киеве Манюня может зарабатывать столько, сколько он имел до сих пор. Поэтому никто не сомневался, что люди Ахмеда попытаются вернуться в Киев при первом же удобном случае.

* * *

Утро. Телефонный звонок.

— Ханя, привет!

Голос изящного шатена звучал глухо. То ли сказывалось расстояние (звонил он обычно из другого конца города), то ли вчерашнее спиртное.

— Как у нас сегодня со временем?

Владик всегда спрашивал так, когда не собирался заниматься делами.

— Тебе есть что предложить?

— Не мешало бы в зале по мешкам постучать, а после тренировки в сауне кости прогреть.

— О’кей, перезвони в спорткомплекс. Только договаривайся так, чтобы вечер не был загружен.

— Разумеется.

Длинные гудки в телефонной трубке.

* * *

Сидя на лавочке у входа в боксерский зал, Барановский заметно нервничал, не сводя глаз с улицы. Без четверти три появился Ханя, подъехав к спорткомплексу на черной «Волге». Рядом семенил небритый Коротышка. За спиной маячили фигуры Гоши в неизменном сером вязаном свитере и Владика. Вова резко поднялся навстречу.

— Манюня передал, что тебе конец, — без особых прелюдий кинул боксер в лицо брюнету. — И всем, кто с тобой.

Кровь прилила к лицу Хани, тут же отхлынув обратно.

— Где ты видел его?

— Утром, у «Руси». Манюня с Хасаном уезжают не навсегда. Все они скоро вернутся.

— Если думаешь, что сказал нечто оригинальное и остроумное, ты ошибаешься.

— Он сказал...

— Меня с тринадцати лет обещают зарезать. Пока жив. Тебе-то чего бояться? Ты вон какой сильный. Мастер спорта по боксу. Международного класса.

В улыбке мелькнуло презрение. Ханя перебросил сумку с одного плеча на другое и, минуя боксера, пошел к входу.

— Тренироваться будешь? — осведомился у Барановского Владик.

— Хочется отдохнуть. Меня от залов тошнит. Как-никак вся жизнь в боксе.

— Ясное дело. Ты профессионал. Это мы дилетанты. Пойду разомнусь для здоровья.

Владик первым протянул руку. Барановский вяло попрощался:

— Я не нужен?

— У нас выходной.

* * *

Ханя отрабатывал удар коленом в прыжке. Мешок глухо звенел, раскачиваясь из стороны в сторону. Гоша сидел на полу, стараясь сесть на продольный шпагат, не прикладывая к этому усилий. Сесть в шпагат почему-то не получалось. Коротышка вещал размалеванным девицам о том, что хорошая постановка удара улучшает мужскую потенцию, подводя свой тезис под научную базу. Девицы, ничего не понимая, внимательно слушали. Впрочем, Коротышка, упражняясь в ораторском искусстве, особо не вникал в смысл собственных слов.

После особо удачного прыжка Ханя остановился, смахнув со лба пот. В спортзале он забывал обо всем, вернее, спорт помогал ему восстановить душевное равновесие. Тревога, рожденная минувшими днями, притуплялась, отходя вовнутрь подсознания.

В зал заглянул любитель больших скоростей.

— Я думал, вы в сауне.

— Привет, Рахит, у меня к тебе дело, — Коротышка сполз со скамейки.

— Потом. Ханя, я на улице встретил Барана. Он какой-то подавленный шел.

— Это у него возрастное, — отозвался Владик, опуская гири на пол. — Последствия ударов, пропущенных в период полового созревания.

Серия тщательно отработанных ударов отбросила к шведским стенкам боксерский мешок. Ханя смотрел на мишень, со скрипом раскачивающуюся на ржавой цепи, и чувствовал, как желание тренироваться покидало его. На смену приходило неосознанное чувство страха, животного страха, живущего в каждом из нас и ждущего своего часа. События минувших недель вновь (в который раз!) промелькнули перед глазами, вспыхнув яркими красками и погаснув в сумерках мозга. За внешне спокойным, несколько флегматичным обликом скрывались натянутые, как струны, нервы, готовые порваться в любой миг от неосторожного прикосновения.

Что значит страх? Где его корни, во имя чего он поднимает нас в холодном поту среди ночи? Даже когда находишься в полной безопасности, осознание того, что тебе кто-либо желает зла, неумолимо накладывает отпечаток на мысли. Пусть невидимый, неслышный, незаметный, но отпечаток.

— О чем задумался? Пошли в парилку. — Голос Владика доносился откуда-то издалека.

Изящный шатен. Поклонник белоснежных рубашек, да и вообще белого цвета в одежде. Безукоризненно одет. Две судимости в прошлом, и обе по собственной глупости. Из-за чрезмерного пристрастия к женщинам и наркоте. В меру скупой. Эгоистичный. Они всегда прекрасно ладили, несмотря на то, что Ханя терпеть не мог такой тип людей, о чем, естественно, никто не мог догадаться.

Вода приятно ласкала тело, стекая по ногам на деревянную решетку. Вместе с волной схлынула волна напряжения в душевой. Ханя, открутив до конца синий кран, подставил лицо под обжигающе холодные струи воды.

В парилке резвился Владик. Ему нравилось заниматься любовью на верхней полке, несмотря на жару. Томные стоны вперемешку с нецензурной бранью и смехом доносились до душа. Коротышка и Гоша барахтались в бассейне с плоской как доска шатенкой. Юра Рахит жевал печенье в комнате отдыха, забросив завернутые в простыню ноги на спинку стула. Девчонки интересовали его постольку поскольку. Он же не интересовал их вообще.

За спиной шаги. Кто-то тихо подошел сзади, осторожно коснувшись плеча. Ханя медленно открыл глаза. Опуская голову, оглянулся. Распущенные черные волосы, упавшие волнами на упругую грудь. Миндалевидные глаза. Округлые черты безукоризненного женского тела.

— Что тебе, Рина?

Ее полное имя — Марина. Женская кисть рассекала холодные струи воды над головой.

— Замерзнешь, заболеешь, умрешь... Что мы тогда будем без тебя делать? — Голос — воплощение покорности, словно шелест травы.

— Будете жить, как прежде, как все...

— Что такое «как все»? Всех не существует. Каждый живет своей собственной жизнью и каждый составляет частицу жизни другого. Это твои слова, Олег.

— У тебя хорошая память.

— Только лишь память?

Кончики длинных ногтей осторожно коснулись мышц груди, скользнули к лопаткам, затем вниз. Ханя почувствовал прикосновение горячих губ, рождающее исполинскую волну тепла и желаний, пронзающее наслаждением все клетки его организма. Помедлив мгновение, Олег наклонился вперед, поднял девушку, стоявшую перед ним на коленях, поцеловал в губы...

— Прости, Рина. Я сегодня устал.

На какую-то тысячную, нет, сотую тысячной секунды молния мелькнула и растворилась в зрачках миндалевидных глаз.

— Я знаю. У тебя были трудные дни.

Девушка не спеша вышла из душа, вытирая полотенцем мокрые волосы. Парень смотрел ей вслед, смотрел, как по обнаженному телу стекают капли воды, не в силах оторвать глаз от стройных ног.

Ханю охватило чувство злости, звериной злости к самому себе. Ведь было время, когда он хотел быть с Мариной, но все как-то не складывалось — не хватало то времени, то условий, то еще бог знает чего. Им всегда что-то мешало. И вот теперь Марина сама пришла, а он ее оттолкнул. Ведь именно из-за него она пошла сегодня вместе со всеми в эту проклятую сауну.

Смех Владика и барахтанье в бассейне вызывали раздражение, досаду, чувство безвозвратно потерянного впустую времени.

Веки опущены. «Что происходит со мной?». В памяти пронеслись обрывки мыслей, образы, ничего не значащие слова. Чувство неудовлетворенности. Тоска. Каштановые волосы. Карие Глаза. Гордая походка. Летта.

ГЛАВА V

— Летта, я хочу тебя видеть.

— А я тебя нет.

Пауза.

— Мне плохо. Пойми...

— Мне тоже.

— Тогда почему, почему ты не желаешь видеть меня?

— Ты меня бросишь. Лучше раньше, чем позже. Так, как я, тебя никто не будет любить, но быть игрушкой... Нет, не хочу. Я так решила.

— Это чушь, полная чушь — все, что ты говоришь.

Молчание. Досада. Раздражение.

— Олег...

— Да.

— Расскажи мне что-нибудь... Пожалуйста...

— Говорить по телефону... Слишком ты далеко...

— По-другому не выйдет.

— Летта, я под твоим домом, и я тебя жду.

— Не жди. Я не выйду.

— Тогда я иду к тебе сам.

— Спасибо, не надо. У меня родители, брат…

— Меня это мало волнует. Если не выйдешь — выломаю дверь и войду.

Смех. Ханя бросил трубку. Вышел из телефонной будки. «Жду ровно десять минут». Перейдя на противоположную сторону улицы, сел на асфальт. В эти минуты ему было абсолютно все безразлично.

* * *

— Я так долго ждала тебя...

Тонкие пальцы перебирали черные пряди волос.

— Время летело так быстро. Словно мы не расставались с тобой.

— Неправда.

Виолетта положила голову на подушку.

— Это было давно, очень давно. Время тянулось целую вечность...

В зеркале — роскошные волосы, рассыпанные по постели. Чувственные губы. Распахнутые глаза.

— Ты совсем как ребенок... Или котенок.

— Так котенок или ребенок?

— И то и другое.

Горячее дыхание погружается в приглушенный, сладостный стон.

— Олег, тебе не стыдно валяться со мной на постели напротив зеркала в полстены? Нет? А мне стыдно... И вообще, ты не любишь меня.

— Есть нечто большее, чем любовь.

— Что же?

— Каприз.

— Каприз?

— Да. «Между вечной любовью и капризом лишь та разница, что каприз длится несколько дольше», — кажется, так говорил великий Уайльд.

— Как прозаично.

— Зато справедливо. Ты мой каприз, а я — твой.

— Не хочу быть капризом. Пусть даже твоим. Я не кукла.

— Разве я обращаюсь с тобой, словно с куклой?

— Нет, но все же... Ты не веришь в любовь?

— Любовь... Я не отрицаю ее. В конце концов, без любви, как без веры, жизнь бессмысленна и пуста.

В соседней комнате дремал на ковре Юра Рахит. У этого парня было поистине собачье чутье, за которое его ценили ничуть не меньше, чем за умение водить автомобили.

После сауны Ханя куда-то пропал. Причем очень резко и неожиданно. Владик и Коротышка, увлеченные подругами, не обратили внимания на исчезновение друга. Марина также незаметно оделась и ушла. Одного лишь Гошу встревожило поведение Хани.

— Слышь, Рахит, садись за баранку и айда за Олегом.

— Куда?

— Хоть в задницу, но шефа ты обязан найти.

— Где найти? Он не докладывал, куда его понесло.

Маленькие глазки из-под пшеничных бровей недобро посмотрели сверху вниз на худую фигуру.

— Ханя мне как сын. Если с ним что-то случится, ты первым отправишься вслед за Ахмедом. Так и знай.

Рахит выругался, но в «Жигули» сел. Куда ехать? Где искать? Сделал несколько петель по Киеву. Интуиция подсказала: ищи на Лесном. И точно. Он подъехал в тот момент, когда к сидящему на асфальте парню подошла стройная девушка в длинной, до пят, юбке с разрезом на левом бедре. Ханя не удивился, увидев Рахита. Молча сел на заднее сиденье. Девушка легла ему на колени, подставив губы для поцелуя.

Пока Ханя находился в спальне, Рахит тщательно обследовал холодильник (несмотря на болезненно тощую внешность, Юра любил вкусно поесть), посмотрел по телевизору фильм и вот теперь дремал на ковре. Однако спать не хотелось, и он невольно прислушался к обрывкам слов, доносившимся из спальни.

— Без любви, как без веры, жизнь пуста...

Юра задумался. О чем это Ханя? Любопытно, что движет поступками этого человека? Ему безропотно подчиняются люди намного старше по возрасту. К тому же среди них немало рецидивистов со стажем.

Невольно в памяти всплыл годичной давности разговор.

Прокуренная комната. Три голоса в облаке табачного дыма.

Первый — мягкий и усталый:

— Что такое убить человека? Вынул финку, вставил под сердце и спи спокойно, житель планеты Земля.

Второй голос — грубый и жесткий, выдохнув перегаром:

— Действительно. Достал ствол да нажал на курок... Много ли надо!

— Толку от такой смерти, — голос Хани вклинился в разговор.

— Почему же?

— Перед тем как убить, нужно показать человеку голубое небо, розовые замки... Чтобы он уходил из жизни с бледно-розовым чувством. В те минуты, когда больше всего хочется жить.

Толстый ковер приятно согревал спину. От скуки Юра принялся рассматривать книжные полки. Тысячи книг. Так кто же он — Ханя?

* * *

Марина смотрела на спящего сына. Трехлетний ребенок спал, улыбаясь во сне. Маленькие пухленькие ручонки обнимали игрушечного зеленого слоника.

Идеальная чистота. Однокомнатная квартира. Аккуратно сложенные вещи. Кровать бабушкиных времен. Громоздкий массивный шкаф. На полу дешевый коврик, на окнах — выгоревшие синие шторы.

Некоторое время девушка колебалась, затем резко встала, взяв ключи, двухкопеечную монету... Телефон-автомат находился неподалеку от дома.

Ребенок спал. Его мать вскоре вернулась. Сбросила халат с плеч, отливавших матовой белизной, не торопясь переоделась. Осторожно, чтобы не разбудить, поцеловала в лоб сына. Вышла из дома, тихо прикрыв за собой дверь.

               * * *

Отделение милиции. Напротив сержанта рыдала студентка-пятикурсница из медицинского института. Милиционер буднично вздохнул. Как ему это все надоело! Подумаешь — обокрали... Такое происходит ежедневно по нескольку раз, а у нее, видите ли, впервые в жизни. Говорит, на тысячи две забрали вещей. Интересно, откуда у обычной студентки столько денег?

— Гражданочка, успокойтесь. Разберемся. Все по порядку.

— Я вышла из метро «Крещатик». Ко мне подошла девушка...

— Как выглядела? Как одета?

— Как? Эффектная такая. Черные накрученные волосы. Глаза, кажется, чуточку продолговатые. Вся в золоте.

— Что значит вся?

— Ну, там... серьги, цепочка с крестом, браслет на кисти, кольца...

— Дальше.

— Говорит: «Девушка, извините, я договорилась встретиться с любовником, но за мной следит муж. Если вам нетрудно, передайте моему парню — вон там он стоит, у телефонов, что я не могу сейчас к нему подойти, но завтра, в первой половине дня, обязательно позвоню ему на работу». Я подошла и передала все, что она просила. Мужчина сказал «спасибо»...

— Достал газовый баллончик и пустил вам струю в лицо.

— Да, так и было. Боже, я чуть было не лишилась сознания. Он сорвал с меня обручальное кольцо, серьги, цепочку, забрал сумочку с деньгами и косметикой, снял туфли...

Девушка зарыдала.

— Вы не пытались кричать? Рядом людное место.

— Я не успела. Все произошло так быстро!

— Как выглядел мужчина?

— Неопрятный такой весь, со щетиной. От него еще спиртным пахло... Вы их найдете, ведь правда?

В голосе — надежда, мольба. Сержант уверенным жестом захлопнул папку.

— Непременно найдем.

А про себя подумал: «Кто там будет искать...»

* * *

Две тени под листвой каштанов.

— Вместе поедем?

— Сын в квартире один. Езжай сам. Не торгуйся. Сколько баба Валя даст, столько и будет.

Баба Валя, Валюха, костлявая сука... В юности ее называли покрасивее — Сюзанна. Имя необычное для женщины, родившейся в сороковые, послевоенные годы. Говорят, она была одной из наиболее известных московских путан. Ее внешность стоила бешеных, по тем временам, денег, но такие люди, как Фима Одесский и Яшка Косой, никогда не скупились. После того как в декабре 1963 года Марат Меченый зарезал из-за нее подельника и вспорол себе вены в камере предварительного заключения, слух о милой девушке вихрем пронесся по бесчисленным тюрьмам и лагерям Страны Советов.

 Но... Это все было. Именно — было. Время безжалостно исковеркало некогда прекрасный облик. Ни у кого теперь не повернулся бы язык назвать ее нежно «Сюзанна» или как-то еще. Для всех она оставалась толстой, скупой старухой с обрюзгшим, пропитым лицом, живущей за счет перепродажи краденого. Общение с ней вызывало чувство брезгливости и нищеты. Без семьи, без детей. В грязной квартире с запахом конуры, где держат бездомных собак. Отношение к ней с примесью сочувствия было достаточно ровным во всех слоях уголовного мира. Только один человек с мягким и усталым голосом смеялся и говорил: «Наивные идиоты! Думаете, что имеете дело с нищенкой? Да она всех вас на корню купит, если захочет! Шмотки ваши ей не нужны. Она это дерьмо скупает и перепродает только ради того, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество».

* * *

Марина зашла к подруге. Отдала браслет, кольца, цепочку с крестом... Вернулась домой. Сын по-прежнему спал, не заметив отсутствия матери.

В начале первого ночи в дверь позвонили. Небритый мужчина, не снимая обуви, прошел на кухню, небрежно бросил увесистую пачку трехрублевок на кухонный стол.

— Там что-то около пятисот. Твоя доля.

— Руки! — Девушка с омерзением отшатнулась от ладони, коснувшейся ее бедер.

Верзила ухмыльнулся. Растягивая слова, с нежностью в голосе произнес:

— Рина, с твоей внешностью ты могла бы за одну ночь зарабатывать значительно больше.

— Не твое дело.

— Ну-ну... расслабься. Я ведь могу и помочь.

Порылся в карманах. Достал деньги.

— Здесь тысячи три. Может быть, больше. Я не считал. За каких-то пару часов у тебя...

— Да пошел ты!..

Грохнула дверь. На лестничной клетке смолкли шаги. Марина устало опустилась рядом с кроваткой сына. Безысходность сдавила виски. Уткнувшись лицом в подушку, она зарыдала.

* * *

Рахит спал на ковре, неестественно вытянув ноги.

— Олежка, кажется, меня некому домой отвезти.

Олег подошел сзади, нежно целуя каштановые волосы.

— Придется остаться.

— Ни за что! Меня и так наполовину выгнали из дома. Давай разбудим.

— Пусть спит. Я тебя отвезу.

Склонившись над спящим, брюнет аккуратно проверил содержимое его брюк. Еще минута — и ключи от машины, извлеченные из бокового кармана, легли на ладонь.

— Едем?

— Ты его так профессионально обыскал!

Взгляд Хани обжег холодом льда. Виолетта прижалась к груди.

— Прости, любимый. Я не хотела обидеть тебя. Просто так вырвалось... Прости.

* * *

В отличие от Рахита, Ханя ездил по городу в вы­сшей степени аккуратно, не забывая о правилах дорожного движения. «Законы не обязательно уважать, но помнить о них полезно», — не раз повторял он друзьям.

— Олег, Юра работает вместе с тобой? — Пытливый взгляд Карих Глаз.

— Да, в одном кооперативе. На работе — он мой шофер, после — помогает мне как друг.

— Ты его, наверное, беспощадно эксплуатируешь.

— С чего ты взяла?

— Показалось. Он хорошо зарабатывает?

— Неплохо, а что? Ты прямо как прокурор.

— Да так.

— Женщинам вредно интересоваться деньгами.

— Почему?

— Это отрицательно сказывается на их поведении, да и на внешности тоже. Морщины появляются, к примеру.

— Не все мужчины способны обеспечивать женщин. Твои воззрения слегка устарели. В современном обществе мужчины и женщины во многом поменялись местами.

— Мужчина всегда должен оставаться мужчиной, а женщина — женщиной. В противном случае равновесие в природе будет нарушено и человечество начнет вырождаться.

— Между прочим, лесбиянки и голубые были во все времена.

— Гомосексуальные отношения противоречат воле того, кто нас создал именно такими, какие мы есть. Да и зачем нужны мужики, когда вокруг столько очаровательных женщин?!

Машина остановилась на улице Жукова. Длинный поцелуй. Шорох одежды. Яркий, ослепительный свет фар случайного грузовика.

— Когда мы встретимся вновь?

— Будешь свободен — звони. Ладно?

Горячие губы. Сильные руки. Листья шепчутся с ветром. Девушка быстрым шагом идет к дому, почти бежит. Она счастлива, потому как любима. Семья, дети, положение в обществе, материальное благополучие — у нее будет все. Она верит, верит, что все это будет, потому как по-другому не в силах представить свою дальнейшую жизнь.

* * *

— Зря не спишь.

Войдя в комнату, Ханя, не останавливаясь, сбросил кроссовки. Рахит листал западногерманский каталог для цветоводов.

— Звонил Гоша. С Коротышкой проблемы. Чуть было мусора не забрали.

— Давно звонил?

— Минут десять. Они после сауны в «Салюте» коньяка накатили. Коротышка все в драку с мусорами рвался. Ребята его придержали — это понятно. Плохо то, что чересчур разговорчивым он становится, когда выпьет. Девкам о кидках трепался, о кооперативах, да и вообще...

— Ну а Владик с Гошей куда смотрели?

— Туда же — в бутылку. Владика не знаешь, что ли? Или Гошу?

— За стакан водки Владик уже как-то сидел. Гоша поосторожней.

— Гоша? — в голосе Рахита неприязнь. — Дневная норма — флакон коньяка и бокал пива.

— Где Коротышка?

— Сначала в РОВД мусора отвезли. Сейчас дома. Спит.

— Заедешь за ним с утра. В одиннадцать на Горького встретимся.

Ханя зашел в ванную. Засунул голову под кран. Излишняя болтливость кого бы то ни было вряд ли могла помочь общему делу. «Только Коротышки мне не хватало», — зло подумал Олег, вытирая махровым полотенцем лицо.

* * *

Коротышку отличали редкое тугодумие и исполнительность. Собственно говоря, думать он не умел и не хотел. Процесс мышления вызывал у него чувство скорби и труднопереносимой тоски. В меру трусливый, нагловато-развязный — типичный представитель юного поколения спекулянтов, родившихся в первой половине семидесятых годов. В детстве его согревал воздух брежневского застоя. В период созревания он, вместе со всеми, ощутил жесткую руку Андропова и старческий маразм Черненко. По-настоящему же парень расцвел в эпоху горбачевской гласности и демократии.

Коротышку подобрал Гоша, когда юное дарование носилось вдоль и поперек Крещатика с грудой чешских бюстгальтеров. Гоша как раз искал подходящую кандидатуру на роль «гончего». Коротышка же с таким рвением предлагал товар знакомым и незнакомым проституткам и сутенерам, что Гоша просто не мог не оценить творческие возможности будущего воспитанника.

Спустя пару дней Коротышка, умытый, гладко выбритый, стоял в аккуратном костюмчике у дверей Внешэкономбанка, изображая восходящую звезду советских шахмат, не так давно вернувшуюся из США с пачкой долларов. Вклиниваясь в очередь, а точнее — в толпу желающих обменять советские рубли на иностранную валюту, Коротышка ангельским голосом (но так, чтобы слышали все) интересовался, где можно обменять валюту на рубли. Тут же, из толпы, выскакивали два-три человека, которым до смерти осточертело безрезультатно ждать своей очереди. В разной интерпретации они повторяли примерно одно и то же: «Зачем тебе сдавать в банк валюту? Мы ее у тебя купим по взаимовыгодному курсу». Коротышка отводил клиента в сторону, для приличия колебался, затем начинал торговаться. Договорившись, они расходились. На этом заканчивался первый этап.

Второй этап представлял собой предварительную встречу, на которой Коротышка знакомил клиента с Гошей, игравшим роль «папы». «Любящий сын» не мог продать тысячу долларов без благословения «папы». «Папа» — в очках и солидном костюме — внушал доверие.

Третий этап заключался непосредственно в самой купле-продаже. Клиент приходил в условленное место с деньгами и вместе с «папой» шел домой к продавцу. У подъезда Гоша просил подождать. Через некоторое время возвращался со словами: «Знаете, ко мне неожиданно пришли гости, и я не хотел бы, чтобы они знали, что я продаю валюту. Квартира у меня, видите ли, маленькая, уединиться негде. Давайте рассчитаемся прямо здесь, в подъезде. Доллары у меня с собой». При виде валюты покупателя уже не пугал темный подъезд. Как ослик за морковкой, он послушно шел вслед за продавцом. Вначале покупатель проверял, настоящие ли ему предлагают доллары, затем пересчитывал их и возвращал продавцу. Продавец считал деньги. Нехитрая процедура заканчивалась тем, что продавец брал деньги, а покупателю торжественно вручал вместо пачки долларов «куклу», составленную из фальшивых денег вперемешку с однодолларовыми банкнотами. В момент передачи «куклы» появлялись (по установленному сигналу) «случайные прохожие», отвлекающие внимание на себя. Продавец уходил через проходной двор, запрыгивал в машину и исчезал. Покупатель ходил дней пять в невменяемом состоянии, затем успокаивался, забывал... Коротышка вновь появлялся у дверей банка.

Бывали иногда и казусы — покупатель приводил таких же аферистов, как и продавцы (обмен «куклами» — и все довольны), или заурядных грабителей (дружеская встреча со старыми знакомыми или драки с поножовщиной).

Ханя внимательно наблюдал за действиями «гончих» (как Коротышка), «кидал» (Гоша и другие), «отводящих» («случайных прохожих «), водителей, увозивших «кидал». С властями проблем не возникало. Куда идти жертве? В милицию? По существующему законодательству жертве за незаконные валютные операции грозил срок больше, чем мнимому продавцу за мошенничество. К тому же в роли случайных прохожих нередко выступали сотрудники милиции, работники прокуратуры и КГБ. Всем нужны деньги.

На кидках Коротышка возмужал и материально окреп. Умнее, правда, не стал. Как показывает практика, чаще всего деньги не укорачивают, а развязывают языки.

* * *

Для старых улиц Киева характерны запутанные лабиринты проходных домов, дворы всевозможных форм с бесчисленными входами, выходами, тупиками... Улица Горького — не исключение.

Гоша курил, сидя на лавочке рядом с Ханей. Из «семерки» с затемненными стеклами вывалился Коротышка, сопя и дыша перегаром. Рахит остался сидеть за рулем.

— Слышал, язык у тебя длиннее нормы. Нужно проверить. Открой пасть.

Ханя нежно посмотрел на Коротышку, нерешительно мигавшего заспанными глазами. На незначительном расстоянии от Хани стояли несколько человек.

— Открой, солнышко, ротик. Мы только посмотрим, что там не так, — убаюкивающе кивнул головой Гоша.

Коротышка медленно раскрыл рот. Ханя грустно вздохнул, вставая со скамейки. Ударом кулака снес парня с ног. Затылок Коротышки глухо ударился об асфальт. Рот наполнился кровью. В сгустках багрово-черной пены плавали осколки зубов. Олег наклонился над Коротышкой. Прижал к асфальту голову. Внезапно для самого себя Ханя ощутил очень сильное, неконтролируемое возбуждение, подобное тому, какое он испытывал в постели во время занятий любовью.

— Олег... — прошептал Коротышка, пытаясь прикрыть лицо ладонями.

Несколько хорошо поставленных ударов опустились на полуоткрытые губы. Из затылка липкой лужей потекла кровь. Перед глазами — туман. Все куда-то плывет и где-то далеко знакомый голос, обращенный к Гоше:

— Отвезешь эту мразь. Он достаточно накопил денег, чтобы вставить золото вместо натуральных зубов.

Бледные лица крепко сбитых парней. «Жигули» выехали со двора. Рядом с водителем — Ханя. Рахит оглянулся. В голосе тревога:

— Он очнется?

— Жить будет.

Ханя включил магнитофон, закрыл глаза, откинулся на спинку кресла… После всего, что случилось, Олег никак не мог разобраться в себе. Казалось, он сделал то, что обязан был сделать. Ради порядка и справедливости. Тогда откуда это неприятное чувство, словно избивали его, а не он? Ощущение грязи, прилипшей комьями к телу, не покидало. Усилием воли Ханя расслабил глаза, кисти рук и попытался мысленно раствориться в мелодии песни, наполнявшей салон автомобиля.

Рахит подъехал к ресторану «Киев». На часах — начало первого. Рановато для обеда, но Ханя привык рано завтракать и рано обедать.

— Олег, выходим?

Брюнет ничего не ответил. Он спал.

ГЛАВА VI

 «Научная деятельность Павлова на протяжении шестидесяти с лишним лет ознаменована рядом замечательных открытий в области физиологии кровообращения, пищеварения, трофических функций нервной системы», — седеющий преподаватель буднично читал лекцию, время от времени поднимая глаза к потолку. Студенты скучали, шуршали авторучками, конспектами, учебниками...

Девушек, сидящих на третьей парте у окна, физиология интересовала мало. Тем более в такую погоду, когда весеннее майское солнце порождает нестерпимую духоту, избавиться от которой возможно лишь в прохладных водах Днепра, а не в стенах университета.

 «Наряду с выделением слюны в ответ на раздражение полости рта пищей можно добиться выделения слюны у животного на любой раздражитель внешнего мира — свет, звук, раздражение кожи, если этот раздражитель подкреплять последующим кормлением животного...».

— Виола, веришь, с ним я себя чувствую настоящей женщиной!

Виолетта, подперев подбородок левой рукой, внимательно слушала лепет аппетитной шатенки с выдающимся бюстом. Болтовня соседки была значительно интереснее заунывной лекции.

— Вчера в «Руси» отдыхали. Тебя твой парень хоть раз в ресторан пригласил?

— Конечно.

— Где вы были?

— Где? Да везде. Чаще всего в «Киеве», «Динамо», «Салюте»... Ему там нравилось несколько больше, чем в «Руси».

На лице подруги недоверие, удивление, зависть.

— Вот как?

— Он очень добрый, внимательный человек. У него везде много друзей.

— Учится или работает?

— Работает в кооперативе.

— Терпеть не могу кооператоров. — Голос двухметрового культуриста из-за спины.

Летта обернулась:

— Не подслушивай, а то как дам!

Культурист ухмыльнулся. Ему было скучно.

— Кооператоры, на первый взгляд, вроде бы и деловые, и крутые, и при бабках и вообще черт знает кто, но как только к ним на огонек заезжают ребята моей комплекции, сразу из гигантов превращаются в карликов и быстренько бегут в сберкассу за деньгами.

Летта вскипела:

— Заткнись, рэкетир поганый! Мой Олег не такой! Он никого не боится.

— Все кооператоры чего-то боятся. Одни мусоров, другие блатных, третьи друг друга. Что я, не знаю?

Карие глаза сузились. Тонкие губы плотно поджаты.

— Ты и вправду заткнись, — вмешалась подруга, вполне довольная тем, что Виолетту осадили. А то ее хахаль чуть ли не каждый лень по кабакам водит! Врет, конечно, но все равно интересно — с кем она там встречается?

Преподаватель нервно застучал указкой по кафедре. Культурист замолчал. «Опыты показали, что условные рефлексы образуются на основе безусловных, обеспечивая наилучшую приспособляемость животного к постоянно меняющимся условиям внешней среды» — монотонный голос медленно и печально поплыл над головами студентов.

* * *

Клетчатая красная рубашка. Шорты. Кожаный пояс. Телефонный звонок. В трубке голос Гоши:

— Ханя, Сеня отказался платить.

— Отказался? Платить? Что-то не похоже на Семен Давыдыча.

— Мы ноги едва унесли. Там мусоров больше, чем желающих пообедать. Наряд весь день дежурит у входа.

— Я думал, Семен Давыдович будет умнее. Не хочешь платить — не плати, но делай это с самого первого дня. Теряй время, деньги, здоровье, но не плати. Если же однажды начал платить, то от дани не избавишься никогда, чтобы ты ни делал.

Пауза. Дыхание Гоши. Ханя:

— Впрочем, он поступил бы правильно, если бы стал платить мусорам сразу, а не после двух лет под контролем Ахмеда.

— Выждем удобный момент и ударим?

— Боюсь, что с этой точки мы уже ни копейки не снимем. Все, что Сеня должен был нам в обозримом будущем заплатить, пусть заплатит врачам, чтобы другие не делали глупостей. А то еще кому-то будет мучительно больно за бесцельно проведенные годы на больничной постели. Все понял?

— Да.

— Сделаешь все сам. Лично. В том, что так вышло, твоя вина.

— Моя?

— А чья же? Ты с ним разговаривал или кто? Неубедительно, значит, поговорил.

— Как неубедительно? Пацаны охранника из бригады Ахмеда на глазах у всех у входа в кафе завалили.

— Результат говорит о другом. Как Коротышка?

— Вторую неделю отлеживается. Зубы новые вставил...

— Возьмешь с собой и не затягивайте.

— Завтра же сделаем или сегодня, если успеем.

Трубка возвращается к телефонному аппарату. Письменный стол. Раскрытая книга. Жара, рождающая сонливость. Лениво перетекают мысли. Сливаясь. Расходясь в разные стороны.

* * *

Сколько стоит жизнь человека? Жизнь бесценна. Мерить ее мерилом денег подло, глупо, невозможно, в конце концов! Эту мысль мне, как и Хане, внушали с раннего детства, и я в нее верил. Жаль, что я не верю в это сейчас. Не верю потому, что уже в тринадцать лет я знал, сколько стоит поломать руку, перебить переносицу, сломать челюсть, пробить голову... В зависимости от заказа и результата (куда увозили человека — домой или просто в больницу, в реанимацию или в морг) колебалась цена.

                                                                                                                                                «Жизнь бесценна». Спустя несколько лет, столкнувшись с понятием «работа», я понял, почему это не может быть правдой. Ибо что такое работа? Что такое нормированный или ненормированный рабочий день? Это та часть жизни, которую мы сознательно или несознательно продаем за деньги, ради того, чтобы оставшуюся часть за вырученные деньги прожить по-человечески (как принято называть). Так, как хочется нам, а не так, как нам предлагают. Раз мы сами себя продаем, то является ли аморальным, когда другие продают нас друг другу?

На рынках люди совершенно спокойно торгуют жизнями животных и птиц. Факт торговли человеческой жизнью вызывает у нас неприятные чувства постольку, поскольку мы сами все еще люди и поставить себя на место проданного или убитого человека несколько сложнее, чем на место животного и птицы, чье мясо мы употребляем в пищу изо дня в день.

Итак, сколько стоит жизнь? Один остроумный приятель предложил мне нехитрую формулу. Сложив заработную плату в течение двадцати пяти лет (то есть всей трудовой жизни до пенсии), выходим на конечную сумму, которая и является окончательной и бесповоротной ценой. Например, зарплата дворника в 1990 году составляла восемьдесят рублей в месяц. Конечная сумма равнялась двадцати четырем тысячам.

Приведенная формула весьма и весьма условна. Понятно, что за 24 тысячи никто дворника убивать не станет. Его убьют за стакан водки, а за бутылку закопают так, что даже опытные криминалисты не обнаружат, где именно.

В конечном итоге, цена человеческой жизни неразрывно связана с социальной значимостью потенциальной жертвы. Так, на рубеже девяностых годов правоверные мусульмане по всему миру искали поэта Саламана Рудши, автора «Сатанинских стихов». Убийце был обещан миллион долларов в этом мире и рай в потустороннем. (Позже гонорар увеличили до 2,8 миллионов.) Как ни странно, но для многих появился смысл жизни. Для одного он заключался в слове «выжить», для остальных — в слове «убить».

В Киеве в мае 1990 года гонорар за проделанную работу колебался от пяти до десяти тысяч рублей. Не зря говорят — «жизнь бесценна»...

* * *

Тревога сменилась безмятежностью. Девушка уткнулась лицом в грудь Хани.

— Я думала, ты не придешь.

Они стояли у входа в красный корпус университета, где массивные колонны рассекают бурлящий людской поток на тонкие струи.

— Разве я опоздал или мог не прийти?

Виолетта еще сильнее прижалась к парню.

— Давно ждешь?

— Минуты две.

Он засмеялся, целуя каштановые волосы.

— Едем?

— Милый, я не могу. У нас собрание в три часа дня. Я только на последней полупаре узнала об этом.

— Что за собрание?

— Комсомольское...

— Что? Ты не можешь уйти?

— Я обещала, что буду. Поверь, мне не хочется оставаться на нем.

— Так не оставайся.

— Так нельзя. Я позвоню тебе вечером... Ты будешь дома?

Утвердительный, незаметный со стороны кивок головой.

— Мы встретимся вечером, хорошо? Я не могу без тебя.

Мягкие огни в распахнутых карих глазах. Ханя сел в машину. Рахит включил зажигание.

— Она что, не едет?

— У Виолетты собрание. Комсомольское.

Рахит рассмеялся:

— Ты смотри! Она еще на собрания послушно бегает. Прямо, как зайчик, попрыгала обратно.

Любитель больших скоростей вздохнул с облегчением. В ее присутствии он чувствовал себя неуютно. Почему? Быть может, из-за того, что Хане с Виолеттой было хорошо друг с другом. Слишком хорошо.

* * *

— Кто это был? — спросил культурист у Виолетты.

Вид у него был, прямо говоря, несколько потерянный.

— А что?

— Твой парень?

— Тебя это удивляет? — Виолетта смотрела на однокурсника снизу вверх.

Культурист бросил напряженный взгляд в раскрытое окно. Хотя бы порыв ветра!

— Я другим его представлял.

— Лучше или хуже?

Игривый тон смеющихся карих глаз. Длинная пауза вместо ответа.

— Виола... я наговорил тебе много глупостей. сегодня. Извини, я не со зла.

Летта удивленно захлопала ресницами:

— Ты меня ничем не обидел. Почему ты извиняешься? Что-то случилось?

Культурист отвел глаза в сторону. Неприятное предчувствие шевельнулось в девушке.

— Ничего... Виола, я знаю этого человека. Его многие знают.

* * *

Вечерняя прохлада волной облегчения протекала по телу. Солнце клонилось к крышам далеких домов, за которыми легла тонкая, как струна, линия горизонта.

Телефон не звонил. Ханя рассеянно вертел в руках авторучку, полусидя за письменным столом в кожаном кресле:

Полоска горизонта, как мечта —

Иду я к ней — она всегда вдали.

Скрыта во мрак заветная черта,

                   Как лик Творца на полотнах Дали.

Закрыл блокнот, посмотрел на часы. Немного подумав, снял телефонную трубку. Диск телефона. Длинные, ясные гудки. Знакомый голос. Брошенное по привычке «Да» на другом конце телефонного провода.

— Летта?

Тишина. Тихое:

— Я.

— Ты только что вернулась домой?

— Нет.

Долгая тягостная пауза.

— Я ждал твоего звонка.

— Я знаю.

Ханя переложил в другую руку телефонную трубку.

— Мы встретимся?

— Вряд ли. У меня изменились планы. Нужно кое-что сделать.

— Сегодня суббота.

— Ну и что?

Телефонные провода напоминают нервы, растянутые по стенам домов.

— Впрочем, я буду ехать к подруге через Крещатик.

— Тебя подвезти?

— Я сама. Спасибо.

— В котором часу ты будешь проезжать через центр?

— Может быть, через час-полтора.

— Где?

— Я буду выходить из метро.

— Где в первый раз?

— Да.

Виолетта положила трубку. Села на диван, обхватив колени руками. Склонила голову набок, не отрывая глаза от спинки стула. «Мне не жить без него». Через стену, на кухне, мать гремела посудой. В прихожей хлопнула дверь — брат вернулся домой. «Олег, почему все складывается именно так, а не иначе?» Через час-полтора диск раскаленного солнца скроется за линией горизонта. «Неужели нельзя по-другому?»

— Нельзя, — почудилось девушке, как вырвался хрип из воспаленных легких многомиллионного города.

* * *

— Отвезешь меня на Крещатик.

Рахит копошился в двигателе.

— Терпеть не могу эту дыру. Одна блатота, мусора и спекулянты вперемешку с уродами.

Любитель больших скоростей еще глубже влез во внутренности «Жигулей».

— Кончай ворчать. Надо съездить.

Рахит смахнул со лба пот:

— Надо так надо. Только вот корыто не заводится. В понедельник на техстанцию съезжу.

Ханя нетерпеливо посмотрел на часы:

— Ремонтируй. Я поехал.

Рахит, перепачканный грязью и маслом, высунул голову.

— Подожди минут двадцать. Куда торопиться? На сегодня ничего срочного нет.

— У тебя нет.

Рахит задумался:

— Одному не советую тебе туда ездить.

Ханя вспыхнул:

— С каких это пор ты будешь давать мне советы?

— Дело твое...

Юра вновь нырнул под капот. Хотел было еще что-то сказать. Обернулся. Брюнет шел к автобусной остановке.

                  * * *

В плотно облегающих стройные ноги джинсах и свободной голубой футболке Виолетта выпорхнула на улицу. Ее изящная хрупкая фигурка резко выделялась на фоне безликой массы прохожих. Слегка нахмурив брови, девушка с роскошными каштановыми волосами посмотрела по сторонам. Сильные руки обхватили ее сзади за гибкую талию, горячие губы прикоснулись к волосам на затылке. Резко обернувшись, девушка, обвив руками шею, притянула парня к себе. Мгновение спустя отшатнулась.

— Мне рассказали все о тебе.

В ответ внимательный взгляд, улыбка.

— Что здесь смешного?

Карие глаза широко раскрыты, словно два бездонных колодца, обращенных к чистому свету небес.

— Даже я не знаю о себе всего. К тому же других я не посвящаю в свои дела.

— Ты никому не доверяешь!

— А зачем? Каждый должен знать только то, что ему необходимо. И друзьям, и врагам знать лишнее вредно.

— Я понимаю — врагам, но друзьям... Почему?

— Им незачем лишний раз волноваться, не спать по ночам, глотать валерьянку. Тревога в чрезмерной дозе укорачивает срок пребывания на земле. Он у нас и так небольшой. Согласно статистике.

Над головами шум листвы знаменитой аллеи каштанов.

— Ты говорил, что работаешь в кооперативе.

— Я работаю в незарегистрированном кооперативе. Мы не платим государству налоги и не получаем дотаций. Нам не на кого положиться, кроме как на себя.

— У тебя есть все — деньги, квартира, машина, друзья... Все, что необходимо для жизни. Зачем тебе рисковать этим, ежедневно преступая грань закона?

— Не думаю, что у меня все есть. Это, во-первых. Во-вторых, все то, что ты назвала, я получил, преступив некую грань. Стоит мне назад повернуть, не пойти, а лишь повернуть, как я тут же все потеряю. Вокруг не только друзья.

— Еще бы! Ты снимаешь дань с кооперативов и с проституток! Ты грабишь людей. Это безнравственно!

— Мы берем деньги только у тех, кто наживался за счет других, и не трогаем вкалывающих на одну зарплату. Что же касается торговли женскими телами — это не наш профиль. Мы снимаем налог лишь с тех, кто выгоняет их на панель.

— Тоже мне, Робин Гуд нашелся! Ты наверняка после меня ездил к разным там девицам и спал с ними!

— Это что — ревность?

Девушка вспыхнула. Он угадал.

— Мне незачем тебя ревновать, потому как больше встречаться с тобой я не намерена.

Отблеском раскаленного металла блики заката отразились в глазах.

— Тебе плохо со мной? — тихо спросил он девушку.

— Нет... — так же тихо, словно кто-то подслушивал их, ответила Виолетта. — Дурочка, я полюбила тебя…

— Что изменилось после того, как какой-то кретин наговорил обо мне неизвестно что? Разве я стал другим?

Летта задумалась.

— Жить с преступником я не могу.

— Крепка мораль, — усмехнулся Ханя. — Что ты вообще обо мне знаешь и на каком основании смеешь судить? Да, я не живу по законам государства, в котором родился и вырос, но я не преступник. Неужели ты не видишь, что жить по законам нашей страны невозможно? Одни законы противоречат другим, другие — третьим, третьи просто бессмысленны. У них есть нечто общее — все они направлены на уничтожение малейшего проявления индивидуальности в человеке. Только за то, что мы дышим, нас уже можно отправлять за решетку — повод найдется всегда. Быть личностью — вот самое страшное преступление в этом обществе. Всеобщее равенство одинаково думающих индивидов — идеал коммунизма. Бедность поощряется не меньше, чем порицается богатство. Правительство шарахается от частной собственности, как от венерической болезни, и ждать от него изменений к лучшему глупо.

Я знаю — в мире есть страны и хуже, и лучше, чем наша, но мне не приходилось выбирать где родиться. Хотим мы того или нет, мы частица этой земли, но я не желаю быть частицей этого общества. Поэтому я и создал свой мир и живу по своим, более справедливым законам.

Не спеши осуждать. Не торопись уходить. Ведь это так просто — развернуться, уйти...

Легкие сумерки порывом ветра коснулись черных волос.

— Мне пора. — Робкое прикосновение рук. — Не звони мне больше. Ладно? Ты не хочешь со мной попрощаться?

Ханя молчал. Девушка медленно опустила голову. Так же медленно отошла. Чем больше Виолетте хотелось остаться, тем быстрее она уходила, почти бежала по Крещатику, главной артерии города. То исчезая, то появляясь в толпе людей.

Протяни руку — останови. Верни прошлое. Если сможешь. Еще миг и... Может быть, уже будет поздно...

Ханя рванулся за девушкой. Резкий гудок заставил оглянуться. К троллейбусной остановке подъехали знакомые «Жигули». Болезненно бледное лицо Рахита расплылось в глупой улыбке. Из машины вылез Гоша, за ним — похудевший Коротышка. Сегодня они неплохо поработали и были довольны собой.

Ханя еще раз посмотрел вслед Виолетте. Хрупкая фигурка растворилась в волнах людской реки. Только сейчас он понял, какая пропасть пролегла между ними. Другой мир звал Ханю, другая, выбранная им самим жизнь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА I

Сбросив с плеч армейский китель с погонами старшего сержанта зенитно-ракетных войск, Олег Ханин, удовлетворенно зевнув, вытянулся на полке двухместного купе в спальном вагоне. Час назад никто не мог дать гарантии, что ему удастся сесть в поезд, билеты на который были распроданы давным-давно. Что удивительного? Впереди октябрьские праздники.

В дороге, ведущей к Киеву, ему неизменно везло. Всем естеством он рвался домой после двухлетней разлуки, боясь больше всего на свете остановок в пути. Он это отчетливо ощутил, когда в Харькове у окошка железнодорожной кассы ему ответили: «Билетов нет и не будет».

При столь конкретной постановке вопроса одни впадали в уныние, заранее присматривая место для ночлега у стен серого вокзального здания, другие вступали в скандальные пререкания с кассиром, затем с нарядом милиции плюс бурные дебаты в толпе. Словно это могло помочь делу.

Ханин принадлежал к третьим. К тем, кто при словах «Нет мест» спокойно шел и занимал те места, которые хотел, возмущение и недовольство оставив первым двум категориям граждан.

Так вышло и на сей раз. Выждав момент, когда проводница замешкается у дверей, Олег тенью проскользнул вглубь первого попавшегося вагона. Только когда поезд тронулся и Харьков остался далеко позади, Олег с виноватой, открытой улыбкой подошел к проводнице. Двадцать пять рублей быстро уладили дело. Вагон оказался спальным, а купе — двухместным, без попутчика. В нагрудном кармане рубашки лежало рублей шестьдесят с мелочью. Для парня, получавшего на протяжении двух армейских лет около семи рублей в месяц, это были огромные деньги.

Олег был счастлив. Он ехал домой! За окном, в темноте, проносились огни фонарей, силуэты домов, слова знакомой песни звенели в ушах: «Колеса весело стучат, уже я больше не солдат...» Как долго он ждал этой осени — осени 1985 года.

                  * * *

Киев встретил Олега холодом осени, желтыми листьями, тоскливо парящими между верхушками деревьев, и унылой замерзшей землей. Парень с короткой солдатской прической неторопливо шел по Крещатику. Казалось, улыбки всех встречных девушек были обращены к нему одному. Пестрые цвета ярким потоком били в глаза, ослепляли. Он отвык от разнообразия красок. Только два цвета сопровождали его в армии — зеленый и серый. Зеленый — цвет формы, цвет армии, цвет травы за колючей проволокой армейских частей. Серый — цвет жизни вооруженных сил, цвет плаца, цвет неба над головой. Идя в толпе, Олег упивался свободой. Он еще не думал, как дальше жить. Вопросы еще не выстроились в холодный ряд, ощущение тревоги не обволакивало мысли. Что ждет впереди? Этот вопрос Олег задаст себе несколько позже.

В детстве Олег рос тихим ребенком, замкнутым в своем собственном мире. Другие дети редко входили в этот невидимый для посторонних глаз мир. Родители, отдавшие сына в детский сад, через полторы недели вынуждены были забрать его обратно. Ребенок органически не переносил дошкольные детские учреждения. Стоило родителям уйти, как розовощекий карапуз молча ложился на пол, отказываясь от еды и лежал до тех пор, пока не приезжали разгневанные родственники и со скандалом не уводили ребенка домой. Ни уговоры, ни угрозы не помогали. Ребенок готов был отказаться от любимых игрушек, лишь бы не идти в ненавистный ему детский садик! В конце концов, родители капитулировали. Так Олег выиграл первую в своей жизни битву — битву за право не идти туда, куда ему не хотелось.

Сын был доволен, родители — нет. Возник вопрос, что с ним делать, куда девать с восьми утра до шести часов вечера. Оставлять дома? Это не выход. Маленькие дети должны как можно больше времени проводить на свежем воздухе.

Напротив дома был расположен прямоугольный сквер. Туда каждое утро в восемь выводили Олега и оставляли гулять одного. В час дня мама приезжала с работы, кормила ребенка и снова отправляла гулять. В шесть вечера сына забирал отец, возвращаясь с работы. Столь нестандартное решение проблемы удивляло соседей и возмущало родственников.

— Как можно бросать ребенка на улице одного? — с негодованием спрашивали у матери Олега.

— Мы договорились с сыном, что за пределы сквера он выходить не станет. С ним ничего не может случиться. Он взрослый и вполне самостоятельный человек.

— Безобразие! — не унимались родственники. Но никто не помог присмотреть за «взрослым и вполне самостоятельным человеком», которому в ту пору едва исполнилось четыре года.

Засунув пухленькие ручки в карманы брюк, Олег гулял, предоставленный самому себе. Он знал, что в любой момент может выйти за пределы сквера, но не злоупотреблял доверием мамы. Ему верили, ибо он взрослый! Так думал малыш. Как же иначе? Ведь у него была такая свобода выбора, какой не обладал никто из сверстников, живущих поблизости.

Олег одиноко гулял в сквере на протяжении трех лет. Изучать птиц, рассматривать собак, наблюдать за людьми — все это приносило подлинное наслаждение. Что может быть прекраснее, чем познание мира? Необъятного, загадочного мира, таящего в себе столько загадок и тайн! Как хотелось побыстрее вырасти и узнать все то, что ведомо взрослым...

Давным-давно прошло детство. Внешние события, происходившие с Олегом на протяжении тех далеких трех детских лет, стерлись из памяти. Однако ощущение безграничной свободы осталось в нем на всю жизнь.

* * *

Школу Олег терпеть не мог за ее догматичность и невыразимую скуку. Раздражала и ограниченность одноклассников. Олег значительно опережал их по развитию, материальным и духовным запросам. Что касается парней постарше, то у них были свои интересы, свой круг, в который мелюзгу типа Олега не принимали. Впрочем, малыш и не сильно тянулся к ним. Колоссальная библиотека, оставшаяся в наследство от деда, поражала размерами, удивляла многообразием, звала яркими старинными переплетами, отливавшими позолотой и серебром. Возвращаясь домой после уроков, Олег забрасывал ранец с учебниками в дальний угол прихожей и, закрывшись у себя в комнате, погружался в чтение полюбившихся книг. В детском сознании причудливым образом переплетались сказки Андерсена и видения Эдгара По, а позже — пессимизм Шопенгауэра и мягкая ирония Оскара Уайльда. Многое Олег не понимал, да и не мог понять в силу возраста и отсутствия жизненного опыта. Запутанное, туманное, непознанное притягивало силой хитроумного кроссворда, который (и он в это верил) им когда-нибудь будет разгадан.

* * *

Один из одноклассников Олега любил всячески коверкать фамилии, давать клички. Так, Козловецкий быстро превратился в Козла, Капустянский в Капусту, а Ханин получил сразу три прозвища: Угрюм-река, Зануда и Ханя. Первые две отпали как-то сами по себе, а вот Ханя приклеилось, как оказалось, надолго.

Олег терпеть не мог, когда его фамилию кто-то коверкал. Данный факт его унижал, вызывал чувство протеста и раздражения. Оставаясь внешне спокойным и доброжелательным к окружающим, Олег поклялся не забыть и припомнить обиду.

Случай представился спустя несколько лет — в классе то ли шестом, то ли седьмом. Антон, так звали одноклассника, сидел, свесившись вниз на подоконнике, и разговаривал с приятелем, стоящим на спортивной площадке перед школой. Олег вошел в класс, привычным движением положил на парту портфель. Хотел было сесть, и тут заметил, что в кабинете ботаники помимо него и Антона больше никого нет. Одноклассник, увлеченный разговором, Олега не видел. Ханин медленно подошел к окну, несколько раз оглянулся — класс был пуст. Резкий толчок. Олег пулей отскочил к двери, отдышался, вышел из кабинета и по лестнице спустился в столовую.

На улице — суета. Крики. «Скорая помощь». Голоса:

— Что с ним? Упал?

— Сорвался с третьего этажа...

— Я видел...

Раздраженный голос мужчины в белом халате:

— Расступитесь... Дайте пройти!

— Поломал ногу... Смотрите — на голове кровь...

— Хорошо, что живой. Вы бы лучше за детьми смотрели, а не причитали над ними. Дайте пройти!

Снова крики.

На следующем уроке во всех классах учителя строго-настрого запретили ученикам сидеть на подоконниках. Мол, вот до чего может довести расхлябанность и неосторожность! (Через дня два о запрете благополучно забыли.) Мысль о том, что Антона могли столкнуть и один из учеников имел шанс стать убийцей, никому в голову не пришла. Да и сам Антон из-за шока не понимал, как это его угораздило вывалиться из окна.

Олег меланхолично сидел за партой, подперев кулаком подбородок, не обращая внимания на происходящую вокруг суету. Лихорадочно билась мысль: «Зачем? Почему я это сделал?» Только вспомнив обиду и обещание отомстить, облегченно вздохнул, переведя взгляд на листья деревьев за приоткрытым окном. Напряжение сменилось удовлетворением от сделанного. Он мог забыть о том, что пообещал себе несколько лет назад, но не забыл. Он сдержал слово.

* * *

В детстве, в школьные годы особенно, у каждого из нас случались и конфликты, и обычные детские драки. У одних крайне редко, у других — ежедневно. Мы делали людям больно, и люди делали больно нам. Взаимодействие этих двух видов боли формировало наш характер, наше отношение к миру, к себе... В тот день, когда он вытолкнул из окна Антона, Олег не думал о том, что такое боль, принесенная им в чужую жизнь. Для себя Ханин решил этот вопрос значительно раньше. Зимой, когда ему было от силы лет пять.

* * *

Возле дома Ханина дети катались на санках с горки. Олег с завистью смотрел в окно на сверстников, а потом взял санки и вышел с мамой на улицу.

— Олежек, замерзнешь — бегом домой.

 «Почему родители так любят сидеть дома по воскресеньям?»— удивленно думал малыш, смотря маме вслед. Олег важно сел на санки, съехал с горки раз, второй... Искорки снега и льда ярко сверкали на солнце. На лицо опускались снежинки, превращаясь в капельки чистой, прозрачной воды.

— Дай покататься!

Сильные руки грубо вырвали санки. Крепыш лет восьми в спортивной шапочке уверенно сел на сани Олега и с радостным криком помчался с горки, не обращая внимания на обиженно хлопающего ресницами малыша. Спустя несколько минут Олег подошел к спортивной шапочке.

— Отдай!

— Брысь, малой...

Крепыш весело покатился вниз. Что делать? Восьмилетка был явно сильнее. Олег обратил внимание на то, что все дети спускаются на санях по одной и той же накатанной колее. В метрах пятнадцати от вершины холма колея проходила неподалеку от высоковольтной будки. Подумав секунду-другую, Ханин опустился метров на десять вниз от вершины.

Крепыш уже и не помнил, у кого именно он забрал санки. Какая разница? Настроение было чудесное. Вновь (в который раз!) взобравшись на холм, крепыш лег животом на сани. Оттолкнувшись от снега руками, помчался вниз по искристому снегу.

Как только сани поравнялись с Олегом, он резко толкнул их ногой. Много силы не нужно, чтобы немножечко изменить направление. Пролетев несколько метров, сани врезались в кирпичную стену. Крепыш с ревом вскочил и, словно ужаленный, понесся по улице, прижимая к голове ладонь правой руки. Спортивная шапочка упала на снег.

Олег забрал свои сани. Кататься больше не стал — настроение вконец было испорчено. Ханин посмотрел вслед убегающему восьмилетке, затем на окровавленную спортивную шапочку, лежащую на снегу. Наглый, высокомерный тон и жалкий, наполненный страхом вопль — и это все в одном человеке. Что изменилось в момент удара о кирпичную стенку? Проверив, не потерял ли он рукавички, Олег молча направился к дому, волоча за собой на веревочке санки. В ушах звенел крик. Капельки крови. Снег — белоснежный и чистый. Спортивная шапочка. Боль. Что же такое — боль?

* * *

Школьные годы незаметно сменяли друг друга. В десятый класс все перешли с твердым намерением взяться всерьез за учебники и по окончании школы поступить в высшие учебные заведения. Многие клятвенно заверили себя и окружающих, что уж теперь-то, на последнем году учебы, они возьмутся за голову. Энтузиазма хватило месяца на два. К зиме большинство благополучно забыло о светлых порывах учиться и только учиться. Меньшинство продолжало пыхтеть над учебниками. Ханин оставался в числе меньшинства. К началу марта ни у кого не было сомнений, что кто-кто, а он таки окончит на «отлично» школу и поступит на исторический факультет университета. Втайне Олег гордился: ему удалось вогнать себя в жесткие рамки режима. Будни незаметно перетекали в выходные, выходные — в будни. Ничто не нарушало привычное течение жизни. Не было, казалось, силы, способной изменить раз и навсегда установленный ритм. Но...

Бессознательным движением учебники отодвинуты в сторону, а вместе с ними — и жесткий ритм, и планы на будущее. Мгновение изменило привычное течение дней. В жизнь Ханина вошла Лена. Вошла стремительно, легко, уверенно. Не спрашивая ни разрешения, ни совета.

* * *

Это случилось в полдень, восьмого марта. Олег возвращался домой с Бессарабского рынка с чудесным букетом роз в подарок маме. Его мысли витали где-то далеко — в лабиринте математических и химических формул — и вдруг опустились на землю. Праздничное настроение прохожих, букет роз в руках, серебристый снег, яркое солнце. Олегу стало грустно и одиноко. Помимо родственников, учителей и просто знакомых, ему некого было поздравить с праздником. Неосознанное желание, подавляемое усилием воли в глубинах Я, вырывалось из затаенных глубин подсознания.

Лена выпорхнула из подземного перехода. Белокурые пушистые волосы рассыпались по ярко-голубой куртке. Полуприкрыв глаза от ослепительных лучей весеннего солнца, девушка легким движением отбросила назад непокорную челку.

— Разрешите поздравить вас с Восьмым марта.

Лена вначале не поняла, что это обращаются к ней. Застенчивая улыбка на лице парня.

— Это вам. — В протянутой руке — огромный букет.

— Мне? — Девушка улыбаясь смотрела прямо в глаза.

— С вами можно где-нибудь встретиться?

— Попробуй.

— Я позвоню?

Девушка рассмеялась:

— Звони.

Короткий разговор. Шесть цифр на клочке бумаги.

* * *

Кем для него была Лена? Смутный образ из детских снов. Прикосновение Мечты. Горячее дыхание заката на пороге вечерних сумерек. Падение в бездонную пропасть Вселенной. Отблеск далеких, неизведанных звезд. Лена не умела наполовину любить. Она либо любила, либо нет. Девушке не нужны были яркие краски завтрашних дней. Превратить Сегодня в бесконечный временной отрезок, замедлить движение стрелок на циферблате часов, остановить быстротечность мгновений, наслаждаясь близостью любимого человека — в ее понимании это и составляло смысл Счастья.

Людям свойственно отказываться от реальных благ во имя благ иллюзорных. Все мы часто ищем то, что обрести, увы, не в силах. Быть может, это связано с тем, что смысл бытия заключен не в достижении цели, а в стремлении к ней, в движении по выбранному пути?

Спустя полтора года Олег провел несколько опытов. «Если мне хорошо с Леной — значит, мне должно быть хорошо и с другими». Он стал искать то, что имел, не задумываясь о том, что утратить легко, найти — трудно. Девушка первой почувствовала трещину, когда во время встреч Олег вдруг обрывал фразу на полуслове, устремлял задумчивый взгляд куда-то вдаль, туда, где бледные лучи лунного диска разбиваются о холодные волны Днепра. Они расстались без громких слов и взаимных упреков. Просто стали встречаться все реже и реже, а затем и вовсе перестали видеть друг друга.

— Я ухожу в армию, — как-то сказал Олег, допивая стакан апельсинового сока.

Лена приподнялась над постелью. Белокурые волосы коснулись груди.

— Два года. Как долго... Я буду тебя ждать.

— Зачем? Два года изменят нас, мы станем другими. За это время ты встретишь человека лучше, чем я.

— Мне не нужны лучше.

— Не стоит ломать себе жизнь.

Лена опустила голову на подушку. Отвернулась. Олег считал тогда, что поступил благородно.

* * *

Ханин ушел в армию в ноябре 1983 года. Накануне он встал в шесть утра, неторопливо проглотил завтрак, за плечо забросил рюкзак со сменой белья и отправился в военкомат. В глубине души парень надеялся остаться на Украине, но когда в Харькове их посадили в волгоградский поезд, а затем отправили в сторону Астрахани, Олег понял, что на родной земле ему служить не придется.

Армия напоминала свалку интеллектуального мусора. Олег окончательно утвердился в мысли, что лишь те поступают в военные училища, кто ни на что большее не способен. Полные профаны, не дотянувшие до офицерских званий, уходили в прапорщики.

В первый же день младший сержант дернул Ханина за рукав:

— Помоешь парашу. Чтоб все сверкало! Проверю через десять минут. Время пошло!

Олег смерил сверстника взглядом. Обычный жлоб. Наподобие тех, кого он в детстве гонял вокруг дома.

— Тебе надо — ты и помоешь.

От удивления глаза старослужащего округлились.

— Что?! Да я тебя смешаю с дерьмом!

— Скорее наоборот.

— Я... Да я...

Младшой помчался по лестнице. «Куда он так быстро?» — сразу не сообразил Олег и тут же понял, увидев знакомую гимнастерку в сопровождении рыжего сержанта покрупнее в плечах. Сомнений по поводу намерений рыжего не возникало.

— Ты, что ли, борзеть вздумал? — вопрос прозвучал с верхней ступеньки лестничной клетки. По говору — москвич. Недолго думая, Олег ответил кулаком по открытому рту:

— Я.

Рыжий кубарем покатился вниз, подмяв под себя двух солдат, поднимавшихся по лестнице.

На шум сбежалась вся рота. Впереди — старослужащие и сержанты. Новобранцы вроде Олега попрятались от греха подальше, с интересом наблюдая, что будет. Ханин исподлобья смотрел на окружающих, чувствуя, как закипает кровь в венах.

К Олегу подошел старшина роты — высокий сержант с усами.

Внимательно посмотрел в глаза, неожиданно улыбнулся:

— Думаешь, такие вещи легко сходят с рук?

Здоровый детина в грязной, промасленной гимнастерке попытался было достать Ханина сапогом между ног, но усатый придержал сослуживца:

— Не сейчас. Поговорим после отбоя.

И вновь улыбнулся. Так же неожиданно и спокойно. Детина как-то сразу обмяк, отошел в сторону.

— Они не простят, — прошептал сосед по койке после вечерней проверки. — Заведут в каптерку и...

— Спать!

Резкий окрик дежурного по роте. Новобранцы послушно нырнули под одеяла. Один Ханя остался сидеть на кровати. Сержант хотел что-то сказать, затем передумал. Позвякивая ключами, побрел в сторону оружейной комнаты.

В половине двенадцатого Олега позвали в ленинскую комнату. Небольшое в общем-то помещение вместило человек двадцать. Олег остановился у карты СССР. В кармане брюк лежала заранее припасенная отвертка.

На стуле, у дверей, сидел рыжий. По всей видимости, москвич лишился двух верхних зубов. Наматывая на правую руку ремень, сполз с крышки верзила кавказской внешности — один из тех, кому служить осталось от силы несколько дней.

— На дедушку руку поднял, щенок?..

Олег не сводил с него глаз. «Ну, ударь меня первый, ударь...» — пульсировала мысль. Пряжка ремня кипятком обожгла левую щеку. Олег отпрянул, судорожно выбросив вперед правую руку. Пробив блокнот и военный билет в левом нагрудном кармане, отвертка лишь незначительно расцарапала кожу. Кавказец, взвизгнув, отскочил, схватившись за грудь возле сердца. Не видя ничего перед собой, Олег резанул отверткой по воздуху.

— Расслабься.

Какой странный голос... Высокий сержант с усами стоял перед ним.

Если хочешь кого-то проткнуть — проткни вначале меня.

Кровь отхлынула от лица. Рассудок медленно возвращался к Олегу.

— Отвертку!

Машинально, как робот, Олег разжал руку.

— Всем спать.

Голос уверенный, спокойный, властный. Неповиновение невозможно. Старослужащие потянулись к двери.

— Если надо — будешь мыть все. Понял?

«Нет», — мысленно ответил Олег, но голос изнутри приказывал, звал. Незнакомая доселе воля заставила его покорно кивнуть головой.

— Так будет лучше.

Высокий сержант присел на край стола:

— Рассказывай, откуда ты такой взялся.

* * *

Высокого сержанта звали Андреем Захарченко. Этого необычного, замкнутого в себе и не понятого никем человека Олег запомнил на всю жизнь. Андрей обладал удивительным даром подавлять чужую волю, подобно тому, как змеи парализуют взглядом лягушек перед тем, как их съесть. Впервые о высоком сержанте заговорили, когда он еще был простым рядовым с месячным армейским стажем. Во время учебных стрельб все пули из автомата Андрея легли четко в «десятку».

Командиры недолюбливали парня, хотя им и импонировала его тяга к порядку, умение управлять сослуживцами. Вскоре Захарченко произвели в сержанты, поставив командиром отделения, затем старшиной. Со временем рота превратилась в образцовую бездумную машину, подвластную поистине дьявольской, неразгаданной воле.

Андрей не получал писем из дома, сам не писал. Как таковых друзей не имел. Ханя был единственным, кого Андрей приблизил к себе. Благодаря Захарченко, Олегу никогда не давали грязную, тяжелую работу, но друзьями назвать их было нельзя. О прошлом Андрея Олег не знал ничего. Все разговоры сводились на нет. Захарченко любил слушать и не любил говорить.

— Завтра мне возвращаться домой, — осенью 1984 года буднично бросил Андрей, тщательно погладив после отбоя парадно-выходную форму. — Не грусти, Олежек. Сам видишь: время летит незаметно. Скоро придет твой черед.

Ночь прошла, как обычно. Только вот рано утром, не говоря никому ни слова, Андрей взял из пирамиды автомат и вышел во двор. Присев на корточки, долго смотрел на птиц, парящих высоко в небе. Затем тремя выстрелами, очередью, разнес себе голову. Ни писем, ни записок после него не осталось.

Воспоминания усталыми осенними листьями кружились над головой. Олег шел по Крещатику. Отдельные эпизоды яркими красками вспыхивали в памяти, наслаивались друг на друга, тускнея, обрамленные горечью и теплотой. Одна часть осталась за чертой «до», вторая — за чертой «после» — только начиналась.

ГЛАВА II

Бабушка Ханина оставила внуку в наследство кооперативную квартиру на Оболони. Вернувшись из армии, Олег никак не мог разобраться (да так и не разобрался) в собственных чувствах — то ли он огорчен смертью бабули, которую толком и не знал, то ли обрадован, ведь у него появилась своя, собственная квартира! Как-никак, а в Советском Союзе это была проблема не из простых. Родители втайне вздохнули с облегчением, когда сын переехал на Оболонь. Они считали себя относительно молодыми и хотели пожить в свое удовольствие.

— Ты уверена, что мы поступили правильно, отселив Олежку? — забеспокоился в первые дни отец Ханина.

— Вот увидишь, так он быстрее женится, а обзаведясь семьей, образумится быстрее, — мать была настроена оптимистично.

— Он не из тех, кто спешит в загс, — вполголоса буркнул отец.

— Сегодня не спешит, а завтра помчится на крыльях любви. Современное поколение совершенно не похоже на наше. Все делают быстро.

На том разговор и закончился.

* * *

Ошалев от безграничной свободы, неподвластной какому-либо контролю со стороны, Олег вначале плотно сел на стакан недели этак на две. Друзья и девчонки появились незаметно, как-то сами собой — подобно тому, как появляются после ливня грибы. Квартира, бухло, веселые лица. Хозяин хаты достаточно быстро завоевал уважение и доверие местной босоты.

Когда пьянки слегка поднадоели, Олег задумался о какой-то, пусть временной, но работе. Ханя прекрасно отдавал себе отчет в том, что найти что-нибудь стоящее и высокооплачиваемое, непросто. Для этого нужно время — может быть, месяцы, может быть, годы. Поэтому, не строя иллюзий, Ханин стал искать работу попроще, пусть не очень хорошо оплачиваемую, но не занимавшую много времени — некую точку отсчета, стоя на которой, можно было бы все спокойно взвесить, оглядеться по сторонам, обдумать. Однажды в глаза бросилось объявление: «Требуется дворник». Неприметное объявление на ржавом металлическом щите. Подметать улицы? Выгребать дерьмо из мусорных урн? Чем-чем, а этим Олег никогда не занимался и (он был уверен) заниматься не станет. И все же что-то в этом объявлении было. Что — Олег не понимал. Поколебавшись с минуту, отправился в отдел кадров.

Превратиться из обычного гражданина в заурядного дворника с окладом в восемьдесят рублей оказалось не так уж и просто. Два дня Олег проходил медкомиссию: сделал флюорограмму, прошел обследование у хирурга, окулиста, дерматолога, сдал кровь на анализы. Затем заполнил кипу бумаг.

— Позвольте спросить, — поинтересовался Олег. — Если вдруг выяснится, что кто-то из моих дальних родственников случайно оказался в немецком плену лет сорок назад, меня сразу уволят или потом?

— Заполняйте анкету, и все тут! — огрызнулась белокурая дамочка с воробьиными глазками поверх размалеванных щек.

Олег заполнил. На следующее утро вышел на работу. Подметать асфальт и очищать урны парень не собирался. С метлой наперевес он бродил по территории предприятия, наблюдая за тем, что творится вокруг и чем заняты коллеги по работе в начале трудового дня.

Коллеги спали. Штат дворников представлял собой жалкие остатки человеческой глины, из которой некогда бог сдуру слепил человека. Небритые, в пожеванной одежде, они мирно доживали свой век от получки к получке. Когда на водку не хватало зарплаты, в дело шло многое из того, что медики пить не рекомендовали — от бензина до разбавленного сапожного крема. Главное — соблюдать пропорции и знать меру. Например, когда мешаешь дихлофос с остатками кем-то недопитого пива.

С коллегами удалось сговориться быстро. За две бутылки пшеничной и кило любительской колбасы участок Ханина вылизывали регулярно в течение месяца. Таким образом, проблему с трудоустройством Олег решил. По крайней мере, на начальном этапе.

Поработав немного, Олег хорошо усвоил старую как мир истину: умение организовать работу других приносит значительно больше денег, чем вкалывать самому под чью-то указку. Ведь если по трезвому разобраться, возможностей заработать сколько угодно. Весь вопрос, как реализовать эти возможности. Кто находит ответ на данный вопрос, тот получает шанс. Пусть небольшой, но все-таки шанс.

* * *

В дверь позвонили. Назойливо и протяжно. Глоток минеральной воды. Олег, не торопясь, приподнялся с дивана.

— Хорошо, что ты дома, — плешивый мужичок вкатился в квартиру.

— Чего надо, а то я сплю? — поинтересовался Олег.

— Днем? Хе-хе... Тут такое дело. Мы знаем друг друга давно.

Давно — это месяца три, как Олег перебрался на новую квартиру. Плешивый жил в соседнем подъезде. Познакомились случайно, как обычно знакомятся соседи по дому. Зная, что Олег живет один и у него бывает весело, как-то зашел с бутылкой — не с кем было распить, да пару раз с подругой, так как вести ее больше некуда было. Вот и все, что скрывалось за словом «давно».

— Буду говорить начистоту...

Судя по бегающим глазкам и упитанному подбородку, к категории «искренних» плешивый не относился.

— Приятель мой приезжает. В гостиницу селить его как-то не с руки, а дома у меня всякое-такое... сам понимаешь...

Что «всякое-такое» и «сам понимаешь», Олег не понял, но перебивать не стал.

— Так я подумал, может, он у тебя перекантуется несколько дней? А?

Плешивый вытянул вперед лысеющий череп, заглянул Олегу в глаза. Ханин равнодушно пожал плечами.

— Для тебя он друг, а для меня посторонний.

— Ну зачем же ты так? Отличный парень, я тебе отвечаю! К тому же в долгу не останусь...

Олег задумался. С одной стороны, чужой человек ему и даром не нужен, с другой... Ханя все равно один в квартире.

* * *

Приятель плешивого, лет сорока, с лицом, как у откормленного поросенка, и глазами, умными, как муравейник, аккуратно поставил на табурет яркую спортивную сумку с надписью «Puma».

— Леша, — представился гость, по-свойски сняв обувь. «Что у них может быть общего?» — первой мыслью пронеслось в голове у Олега. Плешивый заискивающе носился вокруг плотно сбитой фигуры приятеля высотой в метр девяносто, пока Леша с открытой улыбкой не брякнул:

— Кончай мелькать — глаза устали с дороги, — и пояснил: — С детства в поездах уснуть не могу. Едешь, бывало, смотришь в окно — деревья мелькают, столбы... Так то в дороге, а тут лысая голова сверкает, как кремлевские звезды. Надоело.

Плешивый раскашлялся и растворился за дверью.

* * *

Леша оказался на редкость спокойным, уравновешенным человеком. Днем он, как правило, спал. Регулярно смотрел по телевизору передачу «По сводкам МВД СССР». Почитывал Библию. Из дома не выходил. Разве что каждое утро бегал в спортивном костюме за продуктами на базар, после чего ложился спать и спал до глубокого вечера. С вечера до утра неслышно бродил по квартире, таскал гири («для здоровья подкачать мышцы не вредно»), непрестанно звонил, после каждого звонка аккуратно складывая в стопочку деньги у телефонного аппарата. Москва, Ленинград, Казань, Ереван, Владикавказ... Города менялись, как в красочном калейдоскопе. Необычный образ жизни, обилие звонков в такое количество населенных пунктов страны и непонятно откуда берущиеся деньги — все это говорило о незаурядной личности гостя. Олег ничего не спрашивал, считая, что каждый имеет право жить так, как считает нужным, и никто не смеет лезть в чужую душу со своим любопытством. Леша по достоинству оценил умение Хани не задавать лишних вопросов. Особенно после того, как вслед за несколькими днями пролетело несколько недель. Уезжать из Киева гость явно не собирался.

* * *

В Ленинграде холодные зимы. Тем не менее 17 января 1982 года Леша рванул из Питера через всю Россию в домашнем махровом халате, предварительно нырнув в ближайший сугроб из окна третьего этажа. И дело было вовсе не в любви к острым ощущениям. В другой ситуации Леша не то что с третьего, с первого этажа бы не выглянул в такую погоду. Но... Пути господни воистину неисповедимы. Чтобы лучше понять состояние Леши в те дни, нужно вернуться в осень восемьдесят первого, когда в один и тот же день было ограблено несколько крупных организаций города Ленинграда.

Не знаю, может быть, в наши дни что-то и изменилось, но в начале восьмидесятых далеко не все деньги перевозились вооруженными инкассаторами. Почему-то считалось, что в дни зарплаты охрана для магазинов и заводов нужна, а вот учреждениям типа общеобразовательных школ это вовсе необязательно. Никто не задумывался над тем, что совершенно заурядное учреждение с облезлыми стенами может получать приличные деньги на зарплату и премии сотрудникам. Как правило, за деньгами шла тучная кассирша, да еще директор конторы давал ей в помощь одного или двух рабочих, которые, не будучи материально заинтересованными лицами, глубоко плевали на содержимое сумок. Какая разница, что нести — деньги, бланки документации или запчасти для колхозного трактора?

Лично меня всегда удивляло, почему воры так редко пользовались подобной беспечностью? Неужели причина в том, что грабить жэки непрестижно и унизительно? Другое дело — мечтать о швейцарских банках и лезть в тщательно охраняемую сберкассу, а затем взахлеб рассказывать о «подвигах» соседу по нарам. Все-таки есть какая-то изюминка в романтических душах.

Леша сделал ставку на элементарную халатность, и расчет оказался верен. Два месяца он просчитывал кассиров и инкассаторов из различных организаций, изучил структуру и деятельность двадцати трех предприятий. В конечном итоге отобрали четыре варианта. Для дела требовалось двенадцать человек на четырех автомашинах. На каждый вариант два непосредственных исполнителя и по одному шоферу. Подбирать людей для предстоящей работы Леше помогал Зосик — старый друг и подельник еще со времен Лешиной третьей отсидки.

Станислав Ежи Лец не зря говорил, что мать преступления глупость, но отцы ее часто бывают гениальны. Все было до банальности просто, и выручка в размере 2 473 286 рублей благополучно перекочевала на одну из ленинградских квартир. Деньги решили поделить не сразу, а несколько позже — когда все поутихнет. Где именно их спрятали, знали два человека: Зосик, взявший на себя роль кассира, и непосредственно Леша.

8 декабря 1981 года Зосик исчез. Мало кто обратил бы на это внимание — Зосик и раньше любил сесть на иглу, но Леша забил тревогу:

— Где деньги — кроме Зоси не знает никто. Он не имеет права исчезать из виду надолго.

За стокилограммового Зосика, чью грудь и спину украшали репродукции с картин великих художников, особо не беспокоились. Наверняка на квартире у какой-нибудь проститутки. Однако дни шли, а Зосик не появлялся. Вывод напрашивался сам собой: Зосик с деньгами сквозанул в неизвестном направлении, хоть это и было неумно с его стороны.

В те дни ленинградские оперативники прочесывали квартал за кварталом. Поднятые на ноги осведомители из числа отпетых уголовников рысачили по всем питерским тусовкам, к делу подключились сотрудники госбезопасности. Тщетно. Между тем автор и участники дерзких налетов не собирались никуда прятаться. Ни один из них не уехал из города и не отсиживался на хате. Взбешенные от злости, параллельно с милицией они носились в поисках бывшего друга. Интересы уголовного мира и органов власти совпали. Казалось, полгорода ненавязчиво двинулось мозгами, включая начинающих жуликов, валютчиков и закоренелых спекулянтов — все бросились на поиски денег.

Зосика нашла парочка влюбленных студентов. Полуразложившийся труп выловили из Невы и по татуировкам установили личность. Для милиции появилась новая пища для размышлений, а уголовка наткнулась на бетонную стену. На Зосике обрывалось если не все, то многое. Взгляды обратились к Леше — он единственный, кто обязан был знать, где находятся деньги и в этом случае только он выигрывал от гибели Зоси.

Известный вор, занимавший не последнее место в преступной среде, вынужден был с позором бежать из Ленинграда, чудом сохранив свою шкуру.

От милиции спрятаться можно — она думает не головой, а ногами. От врагов спрятаться сложнее. У них есть более серьезные основания для поиска. Но вот куда спрятаться от тех, кто еще вчера считался близким другом? Им-то известны все запасные пути. Отрезанный от внешнего мира, Леша судорожно перебирал в уме знакомых десяти, а то и двадцатилетней давности. Сжав руками виски, он напряженно думал в прокуренном купе вагона Ленинград — Ростов-на-Дону. Утром — король, вечером — нищий. Что ждало его впереди? Годы скитаний среди малознакомых и вовсе незнакомых людей, для которых его имя — не более чем пустой звук. Годы животного страха быть узнанным, пойманным, опущенным и убитым.

* * *

Как-то, вернувшись домой, Ханя застал Лешу в приподнятом настроении.

— Олежек, где тебя носит весь день? — Дружеский хлопок по плечу.

— Хорошие новости, и смотри кто мне их привез!

Олег заглянул в комнату, ожидая увидеть живой кубометр два на два с тяжелым подбородком и стальными глазами.

— Оля, — покраснев, выдохнула хрупкая девушка, завернутая в одеяло.

— Сегодня же возвращаюсь домой.

Леша говорил не переставая. Впервые за полтора месяца Олег видел гостя таким разговорчивым.

— Веришь, столько лет прошло, как уехал из Патера, а до сих пор не могу привыкнуть. Ведь это МОЙ, понимаешь, мой город.

— Летний сад, Зимний дворец, Невский... Слышал много, а бывать не приходилось.

Леша рассмеялся:

— Слышал? Ленинград надо видеть, жить в нем, дышать им, чтобы понять, что Питер есть Питер. Это исконная столица России.

— А Москва?

— Что Москва? В Москве-то натуральных русских раз-два и обчелся. Так, смесь славян, азиатов, евреев. Хотя надо отдать должное москвичам — бабки они поднимают большие.

Леша всегда верил, что рожден под счастливой звездой. Не имея ни малейшего шанса, верил, что вернется в Питер хозяином — рано или поздно. Оля привезла в Киев отмену смертного приговора.

Сгнившие от сырости и изъеденные крысами деньги нашлись на чердаке Зосиного дома. Это автоматически означало, что Леша оправдан, что он не виновен ни в смерти Зосика, ни в исчезновении денег. Мало того, теперь Леша имел полное право требовать компенсацию за причиненный моральный ущерб. Злые языки, однако, утверждали, что это умелая инсценировка по указанию Леши: по находке невозможно было определить, сколько изначально там находилось денег. Вопрос о причинах Зосиного ухода от дел также оставался открытым.

                  * * *

Киев. Аэропорт Борисполь. До вылета — сорок минут.

— Возьми за квартиру, — стопка денег в руке.

— Какие между друзьями могут быть счеты?

— Неплохие у тебя задатки, Олег, и пацанов немало крутится вокруг светлой твоей головы. Только живешь ты на-а-амного ниже своих возможностей. Зря.

— Не было кому подсказать.

— Теперь будет. Поверь, в чем-чем, а в людях я разбираюсь. Кого ценю — не забываю.

Сплелись в рукопожатии руки.

— Кто знает, увидимся ли?

— Не сомневайся.

Оля шла к трапу, положив руку на плечо Леши, легкой, изящной походкой удовлетворенной самки, схватившей добычу. Тонкие пальцы паутиной оплели основание шеи.

                  * * *

Мысли повисли плетьми. Напряженную атмосферу, рожденную гостем, развеял весенний ветер, как только за Лешей захлопнулась дверь. Не было больше бесконечных звонков во все концы Советского Союза, долгих разговоров ни о чем и в то же время обо всем на свете, заканчивавшихся далеко за полночь.

Будничная жизнь, хромая, плелась по улицам вечернего Киева, равнодушно ставя знак равенства между Вчера, Сегодня и Завтра.

Олег тряхнул головой. Он не хотел жить, как бегущие на работу и с работы фигурки в серых будничных робах, не хотел заживо гнить в четырех стенах квартиры и раз в месяц покупать для кого-то колбасу в придачу к водке. Ханин стремился жить иной жизнью, где красивые женщины ценят силу и ум, а мужчины мужественны и честны. Есть ли он, такой мир? Интересно, обрел ли Андрей Захарченко, также мечтавший жить в таком мире, то, что хотел, раскроив череп пулями из автомата?

Пустота выталкивала Ханю из дома, звала на улицы города, в бурлящий поток живых тел, растекавшийся рваными струями по телу Киева. Тревога кошачьей походкой пробежала под сердцем.

ГЛАВА III

Обычный апрельский день. Темная весенняя ночь. Маленькая комнатушка, увешанная десятками плакатов с изображением импортных автомашин. На паркете — сковородка с котлетами. Бутылка водки рядом со стаканом воды.

— Ума не приложу, как я тогда не разбился...

Смахнув со лба волосы длинной и бледной рукой, парень плюхнулся в кресло.

— Еще по одной.

Горлышко бутылки наклонилось над рюмкой.

— За удачу!

Рюмки пусты. Горячей волной влага обволакивает желудок. «Был я в жизни удачлив, но счастья не знал», — затянул белобрысый.

— Слышь, Юра, пойду я. Поздно уже.

Ханин, шатаясь, поднялся. Белобрысый слабо протянул руку.

— Пока... Еще посидим?

— Куда сидеть? Спать пора.

— Пора, — эхом ответил Рахит, сворачиваясь калачиком на кушетке.

— Так я пошел.

Болезненно худая тень с восковым лицом мирно посапывала, уткнувшись коленом в сковородку с котлетами.

— Юра...

Ханя стоял у двери.

— А?

— Звони.

— Угу... — то ли ответ, то ли отголосок сна.

Вечерняя прохлада приятно освежила лицо. Олег не спеша брел домой. «Хороший парень, но пить не умеет, — о белобрысом. — Здоровья ноль, а за рулем — гений».

Странно задрожал воздух. Ветер затих. Олег удивленно оглянулся. Прислушался. Посмотрел на часы. Половина второго. Ничего необычного. Заурядная весенняя ночь.

                  * * *

Пройдет время, и об этом будут написаны сотни книг в разных уголках планеты. О том, как 26 апреля 1986 года в 1 час 24 минуты по московскому времени взрывная волна выбила тысячетонную крышу реактора на Чернобыльской АЭС и рассекла здание исполинским ударом. Трагедия потрясла человечество, но не советское правительство во главе с Горбачевым. Взрыв, повлекший за собой гибель тысяч невинных людей (а не 31 человека, как утверждала официальная пресса), по сути, был неизбежен, ибо он являлся звеном в логической цепи развития «развитого» социализма. Вопрос состоял только в том, где и когда это произойдет, а вовсе не в том, возможно случившееся или нет.

Пламя взрыва, проникая сквозь поры человеческой кожи, осветило людские души. Мир увидел истинные лица правителей одной шестой части земной суши. Политика обновления, демократии, ускорения и реформ постепенно вырождалась в фикцию, ведущую к кризису девяностых. Да иначе и быть не могло. В жилах Горбачева текла все та же кровь, что и в жилах всех предыдущих вождей Страны Советов.

Только 28 апреля правительство СССР робко признало факт взрыва. На улицах Чернобыля, Припяти и Киева по-прежнему играли дети, которым суждено будет умереть от болезней, вызванных взрывом. Они не попадут в статистические отчеты, ибо не погибли непосредственно в момент катастрофы. Что будет потом, никого не интересовало. В то время, когда в Бухаресте прокоммунистический режим Чаушеску отменил первомайские демонстрации, заменив их митингами в закрытых помещениях, когда в странах Западной Европы родители запрещали детям играть под открытым небом, в Киеве (до эпицентра взрыва по прямой не более 100 километров) с особой помпезностью праздновали Первомай. Плевать на здоровье рабов. Вот они идут — счастливые, мимо трибун, машут цветами. Всему миру покажем, как у нас легко дышится! Зачем кому-то думать о том, что отравлены вода, пища, земля?.. Удел рабов — работа. Во имя благородных идей Октября. Во имя светлого будущего.

Масштабы трагедии стали известны спустя несколько дней, после майских праздников, когда родственники высокопоставленных лиц выехали из опасного города и прилегающей к нему области. Киевляне пережили истинный шок, узнав о том, насколько тяжелы могут быть последствия аварии. Из ряда населенных пунктов, расположенных в непосредственной близости от Чернобыля, вывезли более ста шестидесяти тысяч человек. Спустя время выяснилось, что многих переселили из менее в более засоренные радиоактивными осадками зоны. Уровень информированности о происходящем фактически равнялся нулю. Дозиметров хронически не хватало. Более того, власти отбирали у населения существующие дозиметры и уничтожали их, якобы для того, чтобы не сеять панику. На самом деле это еще больше усиливало и без того депрессивные настроения населения. Люди поняли только одно: нужно бежать. Чем быстрее, тем лучше. Куда угодно, лишь бы подальше от Киева. Люди бросились на вокзалы, в аэропорты. На руках цены на билеты возросли до астрономических высот. «Бежать», — единственная мысль стучала в висках.

В определенные часы по радио передавалась радиационная обстановка. Люди останавливались на улицах, протискивались сквозь толпу поближе к репродуктору, ловя каждое слово диктора.

К одной из таких толп подошел сухощавый старик, остановился возле Ханина, вытер высокий лоб застиранным носовым платком:

— Когда-то я уже это видел, сынок, — обратился он то ли к Олегу, то ли к кому-то еще. — Во время войны, — тихий спокойный голос. — Точно также люди собирались на улицах возле радиоприемников. Молча стояли. Ждали добрых вестей.

                  * * *

Телефонный звонок неприятно резанул слух, прервав сон. Олег нащупал ногой тапочки, перенес телефон поближе к постели, снял трубку.

— Спишь?

Знакомый голос издалека, словно со дна колодца.

— Сплю. Леша, ты что ли?

В ответ смех.

— Похоже на то. Здорово, Олег!

— Я думал, ты меня уже и забыл.

— Не в моих правилах забывать хороших людей. Что у вас там взорвалось?

— Реактор на атомной. Тут такое творится! Люди на вокзалах живут, лишь бы выехать хоть куда-нибудь.

— Ты-то на месте. Чего не сорвался?

— Билет на Львов достал только на завтра. На раньше не получилось.

— Билет порви.

— Что?

— Слушай, что говорю. Сиди на месте. Мы с ребятами подъедем к тебе. Деньги есть?

— Так... — Олег замялся. — Немного.

— Мы подвезем. Говоришь, киевляне выезжают?

— Да, практически все.

— Чудненько. Сними три-четыре квартиры. Желательно с обстановкой победнее и попросторнее. Найди толковых водителей на двух легковушках, для начала, и фургон. Типа того, в котором хлеб возят. Не жлобись, когда деньги будешь обещать людям. Все будет оплачено. Понял?

Олег не понимал. Ничего. Какой фургон? Зачем квартиры? Надо быть полным идиотом, чтобы в такое время ехать из Питера в Киев.

— А...

— Объясню по приезду, — грубо оборвал знакомый голос. — Ты все понял?

— Все.

— Сделаешь? — В голосе нотки сомнения.

— Да... попытаюсь.

— Попытайся, — в Лешином голосе зазвенел смех. — Сказал «да» — сделать обязан. За базар надо уметь отвечать. Словом, сделаешь все как надо, ты в доле. Жди.

Короткие гудки. Олег положил трубку. Задумчиво посмотрел на телефон. Вышел в ванную, сунул голову под струю холодной воды.

                  * * *

Леша не заставил себя долго ждать. На четвертый день в дверь позвонили.

— Выглядишь что-то паршиво. Позавтракать не забыл? — вместо приветствия обронил гость, вваливаясь в коридор в сопровождении седовласого мужика и не в меру подвижного сверстника Ханина. — Все сделал?

— Колеса есть, водители тоже. С квартирами туговато. Снял только одну. Пока. Зато трехкомнатную с высокими потолками и в центре города.

Леша заулыбался:

— Умница. Что я говорил? — обратился к сверстникам. — Есть еще люди дворянского воспитания. Сказал — сделал!

Седовласый непринужденно зазвенел на кухне чайником, хотя его туда никто не звал. Нервный хмыкнул что-то под нос, распаковывая синюю спортивную сумку.

                  * * *

Ничто так не объединяет людей, разных по возрасту, вере, жизненным целям и интересам, как деньги. Как бы там ни было, деньги — символ благополучия, уверенности в завтрашнем дне. В некотором смысле, деньги — это свобода. Они дают шанс прожить так, как хочешь, а не убивать жизнь на зарабатывание хрустящих бумажек с тем, чтобы потратить накопленное во время обеденного перерыва между двумя половинками рабочего дня.

Сами по себе деньги не могут быть ни хорошими, ни плохими. За одну и ту же купюру можно купить орудие для убийства и лекарство для тяжелобольного человека. Вопрос в том, на что именно тот или иной человек тратит деньги и как относится к ним: как к цели или как к средству для достижения цели.

В последующие месяцы после приезда Леши Ханин столкнулся с таким количеством людей, с каким он не сталкивался ранее за всю свою жизнь. Гоша, Владик со стаей малолеток, баба Валя — они и многие другие появились на горизонтах Ханиной жизни именно в этот период. Леша, обладая незаурядным талантом руководителя, смог заставить вращаться всех тех, кто попадал в его поле зрения, в нужном направлении и с очевидной выгодой. Что любопытно, сам Леша всегда оставался в тени — внешне все исходило от Хани. Приходилось только удивляться, откуда у парня столько денег, связей, возможностей, сил...

Идея Леши была предельно проста. Я бы даже сказал, примитивна. Другое дело, что никто другой не додумался до нее в подобных масштабах в те майские дни. Основная мысль заключалась в том, чтобы скупать все, что попадалось под руку: импортную мебель, аппаратуру, ковры, антиквариат... Все! После чернобыльской аварии в Киеве царила паника. Люди продавали имущество фактически за бесценок. Им нужны были деньги. Многие считали, что в Киев они уже не вернутся.

Снятую Олегом трехкомнатную квартиру быстро завалили вещами. Пришлось искать ангар в черте города. Невзирая на то, что лишь ограниченные партии товара удалось переправить в Ленинград и Москву, Леша продолжал вкладывать деньги.

— Олег, посмотри на вещи трезво, — рассуждал как-то Леша поздно вечером, мешая ложечкой сахар в чашке с кофе. — Никто никуда не денется. Деньги у людей закончатся, паника тоже. Все в Киев вернутся, даже если от радиации подохнут все тараканы на Украине. Недаром население страны находится под домашним арестом. Зря, что ли, для советских граждан существует прописка? Без прописки на работу не примут, жилье не дадут. Воровать умеют не все. Поэтому, кто где прописан, тот туда и вернется. Если не сплавим товар в Россию, продадим здесь, тем, у кого и купили. Как там у Маркса? Деньги тире товар тире деньги плюс прибыль.

Леша упивался собственным величием.

Параллельно с куплей, продажей, перепродажей седовласый и юный напарник из Ленинграда, умело направляя местную блатоту, добросовестно обходили квартиры отъехавших граждан. Во всеобщей суете до квартирных краж у милиции руки не доходили, а поиск если и велся, то, судя по всему, безрезультатно.

                  * * *

Когда именно появился человек с мягким и усталым голосом, Ханя не помнил. Быть может, в тот день, когда из Припяти приехал Юра Рахит?

 — Еле ноги унесли, — облегченно переведя дыхание, любитель больших скоростей упал на диван.

 — Из Припяти — ничего. Даже в город не въехали, — отозвался седовласый. — Так, объехали близлежащие церкви. В рюкзаке — иконы, церковные книги.

— А это еще что? — удивленный Леша достал увесистую подшивку «Плейбоя», аккуратно вложенную в разорванный полиэтиленовый пакет.

— Захватили с собой, чтобы тебе и Хане не было скучно.

Все засмеялись, кроме парня, сидевшего в кресле. Тогда Ханя впервые обратил на него внимание. Кто он? Откуда? Белокурые волосы, короткая спортивная стрижка, голубые глаза. Мягкий усталый голос выражал не столько внутреннее состояние, сколько отношение к окружающему миру. Казалось, у такого человека не может быть ни врагов, ни друзей, ни тех, кого он смог бы полюбить, ни тех, кого он возненавидел бы. Ко всем, ко всему ровное, дружеское отношение избалованного жизнью и уставшего от нее человека.

               * * *

 — Деньги, не вложенные в дело, мертвы, — любил повторять Леша. — Точно также и люди. Пока находятся в движении, пока бегают, барахтаются в своих проблемах, делают какое-то, пусть даже и не нужное никому дело, в них бурлит жизнь. Стоит только остановиться, дать заплыть мозгам жиром — и сам не заметишь, как окажешься под двухметровым слоем земли в ящичке из десяти досок.

Незадолго до Нового года Леша, объяснив каждому, что нужно делать и отправив машины в город, остался с Ханей наедине.

— Олежек, — вкрадчиво, но достаточно жестко начал Леша, положив ноги на кухонный стол. — Помнишь, кем ты был год, да какой год, полгода назад?

— К чему это, Леша?

— Да так... Хотел было напомнить, вдруг ты забыл? Люди, вчера считавшие копейки, а сегодня разбрасывающиеся десятками тысяч, опасные люди. Как правило, у них короткая память и короткая жизнь.

Олег напряженно молчал.

— Почему ты стал зарабатывать так много? Потому что ты скрупулезно выполнял все то, что я тебе говорил. Разве не так? Так. Если ты и дальше хочешь получать хорошие деньги, то в дальнейшем не просто должен, а обязан выполнять все, что я сочту нужным. Я здесь хозяин. Согласен?

— Конечно.

— Видимо, я в тебе не ошибся и не зря поставил над всеми, отведя для себя скромную роль твоего старшего друга, к делам имеющего весьма и весьма косвенное отношение. Так, иногда дающего добрые советы. — Леша, не скрывая, упивался собственным величием. — Ради общего дела нужно, чтобы хозяином считали тебя. Завтра вечером общий сбор. Тебе придется основную часть прибыли разделить между всеми, и ты разделишь ее. Имей в виду, кое-кто, быть может, выразит недовольство, но это тебя не должно волновать.

                  * * *

— Ты обещал всем равную долю, — возмущенный Гоша вскочил со стаканом в руке.

— Правильно, — спокойно ответил Ханя. — Вы все со мной в равной доле. Двадцать пять процентов отстегиваем на общак. Оставшиеся деньги делим поровну — половина мне, половина всем остальным.

— За такой дележ знаешь, что могут сделать? — седовласый скрестил на груди руки. Леша зло ухмыльнулся:

— Спорить глупо. Ханя полностью прав. Идея его, деньги тоже. Он всех нас свел и позвал в долю.

Седовласый с опаской скосил глаза на парня с мягким и усталым голосом, молча переместившегося за его спину.

— Ханя живет по понятиям, и я со своей долей согласен.

Стопка денег перекочевала в Лешин карман.

                  * * *

Глухая ночь. Время между тремя и четырьмя часами. Время, когда спят все — довольные жизнью и проклинающие ее, трусы, поеживающиеся от страха, и храбрецы, выпячивающие грудь от сознания собственной силы.

Две тени в приглушенном свете настольной лампы.

— Все чисто. Прямо, как в сказке, а говорят, что мечты не сбываются, — Леша по-отцовски потрепал Ханю по голове. — Деньги?

— Здесь.

Отложенная сумма на общак и доля Олега перекладываются Лешей в спортивную сумку.

— Это твое. — Леша бросил кулек с деньгами на письменный стол. — Так будет справедливо.

Он выпрямился, вопросительно сверля Ханю муравьиными глазками.

— Как ты разделил, так и будет. Тема твоя.

Олег беспристрастно поджал губы. Черные волосы волнами упали на лоб.

                  * * *

С утра было много звонков. После обеда — звенящая тишина. Олег лежал на диване, забросив за голову руки. Глаза устало изучали трещины на потолке. Лень, опустошенность. Как у легкоатлета, когда финишная черта и рев трибун остаются за липкой от пота спиной.

Звонок в дверь. «Пошли они все, — Олег не шевельнулся. — Будем считать, что меня нет».

Кто-то не хотел так считать. С легким скрипом отмычка вошла в дверной замок. Через несколько минут дверь отворилась.

— За такую манеру приходить в гости тебе сразу проломить череп или потом? — Ханя приподнялся на локте.

— Все сказал? — мягкий и усталый голос.

— Все.

— А слово «спасибо»?

— За что?

— Хотя бы за то, что хоть кого-то интересует, жив ты или, может быть, уже нет, — в голосе ни волнения, ни угрозы. Белокурые волосы. Голубые глаза. — Леша красиво подставил тебя. Он чист как стекло.

Человек с мягким и усталым голосом небрежно провел пальцем по краю хрустальной вазы.

— С блатными тебе разбираться. За то, что было, что будет... Конкуренты никому не нужны, богатые конкуренты — особенно. Не говоря уже о тех, кто содержит стаю, изображая из себя вожака. К тому же все знают, что у тебя денег ой как много... Впрочем, я думаю, их у тебя нет вообще. Так, пустяки.

Пауза.

— Рано или поздно и с мусорами придется тебе говорить, а не Леше.

— Что тебе нужно? — перебил Ханя.

— Мне? Еще не придумал. Получаю моральное удовлетворение от беседы с тобой. Леша, в принципе, неплохой мужик. Только чуточку жадный. Он показал всем, что деньги твои, а не его. Почему? Потому что после скитаний у Леши более двухсот тысяч быть не могло. Он же вложил в дело не менее четырех миллионов. Загадочно. К слову сказать, Зосика зря он пришил. Это было недальновидно и глупо.

— По тому делу на Леше нет крови.

— Не будь наивен. Только дите с соской в зубах может поверить в маскарад с найденными остатками денег.

— Все поверили, а ты нет?

— Люди верят в то, что выгодно им. От Лешиного возвращения в Питер в качестве безвинно пострадавшего ягненка выиграли многие, очень многие. Когда появляется понятие выгоды, на многое закрывают глаза, лишь бы был повод.

— Это меня не касается.

— Ошибаешься. Я вот зачем пришел. Леша объявил, что далеко и надолго собирается уезжать, что, возможно, даже уйдет на покой. Это, впрочем, не удивительно. С такими деньгами можно и благотворительностью, шутки ради, заняться. О дальнейших Лёшиных планах не знает никто, но билеты на поезд ему наверняка покупал ты. Я не спрашиваю, куда конкретно он едет. Меня интересует, когда и номер вагона.

— Зачем?

— Хочу попрощаться со старым другом.

— Я не покупал Леше билеты.

Гость вздохнул, приподнялся. Взялся за ручку входной двери.

 — Жаль. Тебе не повезло больше, чем мне.

                  * * *

Солнце приближалось к крышам домов. Олег напряженно думал, устремив глаза в потолок. Телефонный звонок заглушил звук включенного телевизора В трубке знакомый голос:

— Не разбудил? Нет? Алло! У тебя ничего не изменилось?